Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 4 ] 
Статья: Общественные дискуссии о будущем Отечества ... 
Автор Сообщение
Аватара пользователя

Зарегистрирован: Ср мар 25, 2009 11:34 pm
Сообщения: 234
Сообщение Статья: Общественные дискуссии о будущем Отечества ...
Общественные дискуссии о будущем Отечества времен перестройки и современность
Часть I

Основные дискуссии в средствах массовой информации, на митингах, на различных экономических и политических форумах, в дебатах депутатов и кандидатов депутатов от различных политических партий, групп и группировок, наконец, на страницах специальных научных экономических изданий периода «перестройки» разгорелись вокруг нескольких главных экономических, политических и идеологических проблем. Интересно, что идеологические вопросы даже превалировали перед всеми остальными, в том числе, юридическими. Это своего рода показатель степени цивилизованности общества, в котором абстрактные споры об идеологических концепциях, идеях, терминах, названиях общественного строя преобладают по значимости над вопросами законности и порядка, в том числе вопросами об экономическом режиме взаимодействий, позволяющими членам общества жить цивилизованно.
Перечислим эти проблемы дискуссий.
1. Как называть старый общественный строй и как будет называться новый, нарождающийся?
2. Сколько политических партий иметь – одну, две, несколько, и какая из них (или какие) должны править?
3. Должны ли иметь местные вновь нарождающиеся органы власти суверенитет?
4. Иметь ли «эксплуатацию» и наемный труд или не иметь? Хорошо это или плохо?
5. Какая собственность должна быть преобладающей – государственная или частная?
6. Каковы пути выхода из тупика?
Первые четыре вопроса, по моему мнению, относятся к сфере идеологии. По необходимости логики и влияния некоторых вопросов на экономический аспект перехода от одной системы к другой, кратко остановимся на перечисленных вопросах дискуссий. Начнем с идеологии, поскольку именно идеологические вопросы вызывали самые жаркие дискуссии, доходившие до уличных баталий.
Люди с большим трудом расстаются с привычными фантомами своего мышления, со своими предрассудками. Особенно если это касается социально-экономической системы, в которой им определено судьбой от рождения до гробовой доски нести свой тяжкий крест жизни. Это настолько проникает сознание, что порой даже кажется, будто эта система, в которой приходится жить, есть «твоя собственная шкура». Действительное освобождение, о котором мечтали противники административно-командной системы, есть, прежде всего, духовное освобождение. Но вот здесь-то как раз и заключено самое большое препятствие на пути к личной свободе.
В своих призрачных идеологических фантомах люди стремятся найти хоть какое-нибудь оправдание, хоть какую-то разумную основу этой самой «собственной шкуры», которую на одних надели силой, а другие напялили ее на себя сами с радостью. Поэтому столь противоречивы суждения о возникновении административно-командной системы (АКС).
С одной стороны, открестившись от одного-двух вождей, можно было оставить в покое взлелеянные в душе картинки «трудового героизма народа», его «великого энтузиазма» в «строительстве социализма» , и тем самым сохранить в душе главный идеал – идеал «построенного социализма». А, следовательно, и в своем существовании увидеть некий высокий жизненный смысл – не зря прожита жизнь, есть право ощущать себя частичкой этого народа. Но, с другой - система, «построенная» на этом «энтузиазме», не есть она сама как таковая без своих вождей, без своего «крестного отца».
В наукообразной форме названное противоречие сознания у историков и философов во время дискуссий после 1985 года выразилось следующим образом. С одной стороны, утверждалось, что именно Сталин «насаждал в стране административно-командную систему», а с другой – одновременно был все же и «героизм, энтузиазм народа», ее «построившего» (Мучаидзе Г. Социалистическая альтернатива // Вопросы экономики, 1988. № 12, с. 38.). Философ Г. Мучаидзе называет Сталина «выдающейся исторической личностью», которая, видимо, «к сожалению», страдала «не диалектичностью оценки ленинского идейного наследия». Литератор же Ф. Бурлацкий говорит уже о «тяжелых ошибках» этой «выдающейся исторической личности», и потому эмоциональная критика их должна быть дополнена критикой научной (Бурлацкий Ф. Какой социализм народу нужен? // Литературная газета. 1988, 20 апр. № 16, с. 2.).
Итак, магистральный путь был верным, но вот ошибки подвели. Встает вопрос об «ошибочных идеях Сталина». С какой стороны их оценивать как «ошибочные»? С точки зрения его индивидуальности и культуры, его идеи – глубоко верные и последовательные. Когда же рассуждают об «ошибочных идеях Сталина», то тем самым его индивидуальность ставят в ту же самую систему нравственных координат, в которой находится сам критик, да и вообще обычный культурный человек; в одну систему морали, нравственности и культуры.
Следовательно, критик, говорящий об «ошибочных идеях Сталина», ничем иным от него не отличается, как только тем, что одному выпало судьбой править, а другим – ходить под его «мудрым» правлением. Но этот выбор не был результатом непреложности объективного развития, результатом исторической необходимости существовавших в тот период исторических тенденций. Он был выбором именно этих вождей, а не людей, которыми они стали править. В этом смысле химик-технолог-идеолог Н. Андреева была более последовательна, чем современные ей критики системы – она не хитрила в отношении того, как бы сделать так, чтобы оставить фигуру Сталина в той же сфере нравственных ценностей, в которой и вы сами находитесь, и в то же время откреститься от него с помощью указаний на его «ошибки».
По-видимому, фигура Сталина – это фигура из той сферы культуры, нравственности и морали, в которой эталоном является невежество, и в пределах которой, по словам А.И. Герцена, для камердинера нет авторитета, нет великого человека. Величие для посредственного человека в такой системе нравственных ценностей – сама его посредственность. Поэтому личность, стремящаяся к своей истинной свободе, не может причислять себя к той же самой системе нравственных координат.
Всякое управление, в том числе и государством, предполагает адекватные его уровню действия и поступки его первого лица. И только по самому факту судьбы, давшей власть данному лицу, неверно воздавать ему хвалу лишь за то, что оно все же как-то управляло государством. В противном случае, надо постоянно славословить всяким и всем вообще персонам, волею предопределения когда-то и где-то оказавшимся у «руля» власти. И история показывает, что, в силу самого механизма управления, даже безумцы в состоянии управлять, в том числе, и государством (Нерон в Древнем Риме, Изабелла и Фердинанд в средние века в Испании и т.п.). Вопрос же состоит в том, насколько расходятся по адекватности уровень управления той или иной системой и компетентность управляющего ею лица. Поэтому необходимо вести речь не об «ошибках выдающейся исторической личности» в управлении государством и обществом, а об уровне компетентности этой личности в управлении.
Следующим аспектом данного идеологического вопроса дискуссии был терминологический. Как называть систему и можно ли ее называть «социалистической»? Факты говорят о том, что руководители и идеологи Системы исходили из абстрактной, умозрительной модели «социализма» (а чаще говорят, из так называемой «теории» социализма), получившей отражение в идеале. И действительно, те идеалы, которые вели массы на разрушение прежней социально-экономической системы, с точки зрения представлений того времени, были осуществлены в советской действительности. Однако эти споры среди обществоведов, о том, как называть новую систему, велись не о тех идеалах свободы, равенства, братства и справедливости ХΙХ века, а уже об идеалах, которые сформировались в сознании последующих поколений на новой материальной основе и информации об изменяющемся мире. Поэтому и сам термин «социализм» как символ и содержание этого символа должны были меняться.
В этом истоки разочарования многих обществоведов периода «перестройки»: «строили социализм», а получилась административно-командная система. То ли получилось – об этом следовало бы спросить у поколения конца ХΙХ века. Идеал все же воплощается в жизнь, хотя и в будущем; т.е. в жизни уже не того поколения, которое формировало данный идеал, а совершенно другого, для которого воплощенный символ уже перестает служить в качестве идеала. Поколения в этом смысле никогда не сходятся в своих идеалах. Пример тому идеалы разных поколений семьи Гайдара. Здесь применим афоризм: наше мрачное настоящее – это светлое будущее наших отцов.
Но умами людей владеют не одни только идеалы-символы, создаваемые официальной идеологией. Общественным сознанием владеют еще и человеческие ценности, отражаемые в религии, искусстве, в культуре в широком смысле, и научные «идеалы» (теории, концепции, гипотезы). Вот их то и надо было бы сверять с действительностью на предмет их обоснованности, научности и правдоподобия; в то время как с идеалами первого порядка надо расставаться без сожаления.
Когда те или иные политические деятели, стоявшие у власти, заявляли о необходимости «совершенствования социализма», его укреплении и т.п., они руководствовались идеалами именно первого порядка, т.е. идеологическими фантомами, но не научными теориями. Так, Е.К. Лигачев, принимавший активное участие в этой дискуссии, рассуждая о «колоссальном ресурсе социализма», в качестве аргумента приводил довод о «подвижках, и немалых, в социальной сфере», о том, что в последние (предперестроечные) годы построено больше объектов среды обитания людей, чем «за весь 45-летний послевоенный период» («У социализма – колоссальный ресурс, его нельзя улучшать капитализмом» // Аргументы и факты, 1989. № 42, с. 1).
Смотря что с чем сравнивать. Политический деятель, видимо, не понимал, что в преддверии нового тысячелетия вопрос не стоит таким образом, что, если раньше соотечественники «ходили в лаптях», то сейчас они «носят туфли». Он, долгое время стоявший вместе с другими у власти, должен был бы сравнивать достижения устанавливаемого им порядка не с бывшей собственной отсталостью, а с общемировыми, человеческими достижениями. Вопрос стоит принципиально иначе: уже просто нельзя так жить, как жила наша страна, если нет желания потерять человеческий облик.
Подобное, как у цитированного политика, видение развития общества всегда будет отставать от материальных и духовных потребностей развития, поскольку в нем (видении) ориентиром служит отживший свое идеал прошлых поколений. Образчиком такой же путаницы «идеала» с «теорией» явился другой спор, который в тот же период пытался вести идеолог П. Кузнецов с историком Ю. Афанасьевым. По мнению идеолога, в стране происходит перестройка «деформированного социалистического общества, а не пройденный нами от Октября путь» (Кузнецов П. Вопросы историку // Правда, 1988. 25 июня).
Что надо понимать под «деформированностью социалистического общества»? «Деформированность» предполагает в наличии, в реальной действительности сформированный общественный строй, в результате определенного развития которого наступила его деформация. В таком случае, необходимо допустить, что до «деформации» в 30-е (20-е, 40-е ?) годы сформированное «социалистическое общество» уже существовало. И существовавший в последующие десятилетия вплоть до «перестройки» «социализм» есть деформация того, который уже был. То есть строй был хорошим, прогрессивным, более передовым, чем «капитализм», но он деформировался в нечто плохое.
Новый общественный строй, если бы он действительно явился продолжением «капитализма», объективной закономерностью развития, согласно марксистскому учению об «общественном строе», должен был бы по всем параметрам (и, прежде всего, экономическим) как сложившаяся экономическая система продемонстрировать превосходство, преимущество над предшествующей экономической системой, над «капитализмом». Но так ли это было в действительности?
Основными экономическими параметрами, выдвигаемыми марксистским учением в качестве критерия более передового, чем капитализм, общественного строя, являются следующие:
- более высокий уровень обобществления производства, т.е. переход от частной формы производства к ассоциированной;
- сильно развитые производительные силы: более высокая, более передовая технология; более совершенные орудия труда; более совершенная рабочая сила (как с точки зрения профессионализма в работе с новыми технологиями, так и с точки зрения общей культуры);
- более развитые экономические формы обмена результатами труда или деятельностью;
- более широкое применение в производстве результатов научно-технического прогресса; более тесная его увязка с производством и с бытом людей;
- более высокий уровень производительности труда;
- наконец, как результат всего перечисленного, более высокий уровень жизни населения.
По каждой из перечисленных позиций новая экономическая система должна была бы продемонстрировать преимущества по сравнению со старой. Однако в действительности это не так. Далее мы еще будем касаться данных параметров и приведем факты и статистические данные в подтверждение нашего вывода. Таким образом, выявился следующий силлогизм. Если социальный, политический и экономический режим, установившийся в начале двадцатого века в Российской империи, является «социализмом» в соответствии с марксистской доктриной, но по своим конкретным параметрам этот режим не соответствует критериям данной доктрины, то неверна сама доктрина. Но здесь может быть еще и такой вариант: поскольку идеи Маркса были популярны в массах, то захватившие власть могли ошельмовать публику, назвав свой режим термином доктрины, не соответствуя ее содержанию.
Некоторые марксисты в свое время совершенно четко высказывались об этом, например, Плеханов, Каутский, Бернштейн и др. Но это также означало бы, что экономическая доктрина марксизма, о новом более прогрессивном, экономическом строе после «капитализма» вообще не воплотилась в реальной действительности.
Допустим, что учение марксизма о новом способе производства здесь ни при чем. Посмотрим тогда на этот вопрос с другой стороны. Возможно, воплощенный в России режим является новой разновидностью, вытекающей из марксистской доктрины, поскольку режим, возможно, отвечает чаяниям проживающего населения, а стало быть, с социальной точки зрения он более прогрессивен, чем предшествующие режимы. Такое предположение имеет некоторое основание, если принять в качестве рабочей гипотезы публикации Ленина, в которых он призывал поверить в возможность «по марксизму» перескочить из феодальной экономики, минуя «капитализм», в новую, более прогрессивную экономическую систему. Но подобная система, создаваемая по гипотезе Ленина («по Ленину»), также должна иметь те же самые экономические и социальные критерии своей «прогрессивности» по отношению к экономической системе, через которую она пытается «перепрыгнуть». А если «прыжок» не удался, то какая же она, в таком случае, прогрессивная?
Но поскольку, как утверждали идеологи, созданная система отвечает «чаяниям народа», стало быть, что-то в ней все же есть «прогрессивное». Некоторые участники дискуссии времен «перестройки» утверждали, что административно-командную систему создал народ. Причем, «преодолевая громадные трудности, в том числе, и созданные атмосферой репрессий и беззакония», с энтузиазмом; и непозволительно в этой связи иронизировать «над подвигом народа, совершенным в этих тяжелейших условиях» (От редакции // Правда, 1988. 25 июня). Мало того, несмотря на все тяготы режима, которые «народ» вынес, он все же «не мыслит своего будущего вне социализма». И даже чудовищные «деформации» строя, возможно, покоробившие его идеал социализма, не избавили его от иллюзий – он все так же стремиться к «социализму» (Дедков И., Лацис О. Путь выбран // Правда, 1988. 31 июля).
Итак, главным аргументом положительного для населения социального аспекта нового режима является «энтузиазм народа». Но здесь возникает некоторый «щекотливый» вопрос. Дело в том, что энтузиазм миллионов людей бывает разным. Например, требования тысяч плебсов древнего мира к властям об организации кровавых зрелищ и их восторг от подобных зрелищ – это тоже энтузиазм. Или, например, требования к властям миллионов в советской стране в 30-е – 50-е годы покарать «врагов народа», а уже в «перестроечные» годы требования «употребить власть по отношению к зарвавшимся инакомыслящим» - это тоже энтузиазм «народа». А «сильное воодушевление» озверевшей толпы при разгроме жилищ и убийстве инородцев можно ли назвать «энтузиазмом народа»? Или это иное явление? Ведь, люди-то – те же самые. И если эту толпу не включать в понятие «народ», то что он в таком случае собой представляет?
При обращении к «энтузиазму» как аргументу для обоснования более благоприятной для населения «социализации» нового режима наблюдается интересная особенность. Идеологи, ссылавшиеся на «энтузиазм народа», фактов не приводили. Исследователи же, серьезно занимавшиеся историческими фактами, об «энтузиазме народа» уже умалчивали. Да, и действительно, как можно было в «научной» дискуссии толковать о нем на историческом фоне миллионов расстрелянных, отправленных в тюрьмы, лагеря, поселения, умерших от голода, изгнанных из своих жилищ, со своих земель, и в меру своих сил и возможностей сопротивлявшихся этому насилию граждан своей страны?!
Да и что же это за чудище такое – «трудовой энтузиазм народа»? В чем его измерить, именно как «энтузиазм», в отличие от обычного подневольного или даже вольного труда? Если применить к экономической истории России ХХ века главный экономический показатель трудовой отдачи нации, то получается, что работный люд стран Центральной и Северной Америки, Западной Европы, Японии и некоторых других стран проявлял и проявляет гораздо больший трудовой энтузиазм и даже, можно сказать, «трудовой героизм», чем работный люд в советской, «свободной от эксплуатации», стране. Производительность труда в сельском хозяйстве бывшего Советского Союза при огромном количестве сельскохозяйственной техники в самые благоприятные для экономики страны годы не поднималась выше 22-25 % от производительности в сельском хозяйстве США, а в промышленности не поднималась выше 85% от такого же показателя США (Народное хозяйство СССР за 70 лет. М., 1987, с. 13; Аганбегян А.Г. Советская экономика – взгляд в будущее. М., 1988, с. 27-28). А производительность труда является основным показателем эффективности управления экономикой. Может быть, это был энтузиазм слепых и глухих, а может быть, крепостных и заключенных?!
Можно ли сильное воодушевление, душевный подъем, увлечение, - что и выражается термином «энтузиазм», - соотнести с миллионами, исполнявшими подневольный труд, за опоздание к началу которого даже на пять минут они лишались свободы, а бывало, и самой жизни? Можно ли рабский труд заключенных в лагерях, или во всей стране в целом, назвать «трудовым подвигом народа»? Спрашивается, зачем же тогда лагеря, если миллионы трудятся «сознательно» и совершают «подвиг» ради построения «светлого будущего»? Эти и другие подобные вопросы возникают, когда обращаешься к основным аргументам тех или иных авторов дискуссий на идеологические темы времен «перестройки». А главный вопрос – «а был ли ребенок?», был ли вообще «подвиг, энтузиазм народа» при воздвижении административно-командной системы?
Что же касается термина «народ», то здесь необходимы некоторые пояснения. Когда осознавшая себя в качестве совокупной социально-нравственной целостности общность, определяемая термином «народ», что-то ставит себе целью и практически ее решает, то никакой правитель, или кучка правителей, или армия, или иная вооруженная или интеллектуальная сила не в состоянии этому воспрепятствовать. Вся история человечества только об этом и говорит. Так называемые социальные революции в истории есть не что иное, как именно моменты осознания населением того или иного государства самого себя в качестве социокультурной общности, целостного единства, т.е. в качестве народа, и своих собственных, как целостности, интересов.
Я хотел бы ввести здесь в научный оборот, как мне представляется, более точное, новое понимание данной категории. «Народ» - понятие собирательное. Это социально-нравственная временнáя категория, и к ней неприменимы такие понятия как «строительство общества», или «трудовой энтузиазм», поскольку в реальной жизни оно проявляется мимолетно и речь о ней может идти лишь в особые, специфические моменты, когда появляются внешние факторы, угрожающие продолжению рода, самому существованию социально-биологического сообщества людей. Одна и та же по структуре слоев и классов социальная общность в разных обстоятельствах проявляет себя и в качестве жестокой толпы, жаждущей «хлеба и зрелищ» (причем зрелищ чаще всего кровавых), и в качестве культурно, нравственно и политически осознавшей себя общности, т.е. в качестве «народа». Само происхождение этого термина в русском языке, по-видимому, связано этимологически с глаголом «народиться», родиться сверх чего-либо, сверх биологического рождения. То есть он характеризует социокультурный процесс, в котором данная социальная общность рождается заново, но уже духовно, нарождается как осознавшая самое себя социальная общность. Аморфная масса населения посредством кристаллизации каждого ее индивида в нравственно свободную личность может в определенный момент превратиться, «кристаллизоваться» в «народ». История показывает, что это всегда происходит, если в этой массе имеются «положительные» пассионарные личности, энергии которых, как определил Л.Н.Гумилев
может достать для инициирования процесса изменений в самом населении (Гумилев Л.Н. Этносфера. История людей и история природы. – М., 1993.), и если такие пассионарные личности в высших культурных слоях общества захотят преобразовывать себя, как отметил А.И.Солженицын, из «образованщины» в «интеллигенцию» (Солженицын А. Образованщина // Новый мир, 1991. №5, с. 43).
Поэтому умозаключение о «народном труде», совершавшемся «вопреки» административно-командной системе, ложно. Если бы подобное умозаключение было верным, то любая проживавшая в СССР нация была достойна только презрения и не имела бы права называться «народом». Стало быть, коль скоро система все-таки появилась, следовательно, у наций, национальностей и у населения в целом не было возможности осознать себя в качестве «народа», стать им. Система «построена» несвободным населением; говорить же о «народе» в данном случае не приходится. В противоборстве с угнетающей его властью этнос еще только должен был стать народом. «Несвободный народ» – это нонсенс.
Примерами того, как та или иная социальная общность людей, поначалу ведущая себя как обычная толпа, становится осознающей самое себя как целостность, социальной общностью, наполнена и история советской действительности ХХ века, и история иных стран. В тех областях бывшей российской империи, где явления народной духовности исторически пускали наиболее сильные корни, там наблюдалось и наиболее стойкое противостояние режиму власти административно-командной системы со стороны населения. Уже в «перестроечные» годы это явление наблюдалось, например, в Минске в 1988 году, в Москве и Санкт-Петербурге в августе 1991 года, когда толпы населения преображались в осознающие себя как социальные целостности перед угрозой для своего выживания, когда толпа превращалась на время в «народ». Это явление, замалчивавшееся властями, постоянно себя обнаруживало в течение всей истории советского режима, как в предвоенные, так и послевоенные годы.
В проходившей дискуссии идеологи в качестве аргумента в пользу веры и приверженности «народа» «социализму», т.е. административно-командной системе, часто приводили довод о том, что именно «вера народа в идеал социализма» помогла победить в войне с фашистами. Однако факты говорят о другом. Не вера в идеал «социализма» помогла победить в войне, а совсем другой человеческий инстинкт. В прошедшей войне встретились два похожих режима. Вначале правители этих режимов пытались за спиной своего населения договориться о разделе территорий и сферах влияний. Моральное преимущество в войне режима административно-командной системы состояло лишь в том, что фашистский режим пришел на чужую территорию. И население действительно осознанно поднялось на борьбу с ним как с захватчиком. И «социализм» здесь совершенно ни при чем. Иначе пришлось бы обвинять именно «социализм» в агрессии уже в других ситуациях, например, в оккупации Чехословакии 1968 года, в войне в Афганистане и т.п. Ввод советских войск в Афганистан, по мнению специалиста, практически «раздул пожар гражданской войны в Афганистане» (Советник вспоминает…// Аргументы и факты, 1990. №7, с.7).
Или пример из более дальней истории России – война с французами в ХΙХ веке. Наполеоновский режим можно определить как более прогрессивный по сравнению с социально-экономическим режимом Александра, поскольку в России все еще действовало крепостное право. Российское население могло бы освободиться от крепостного права с помощью французов. Однако, как ни странно с точки зрения идеологии, оно поднялось против армий Наполеона как захватчика, как пришедшего на чужую территорию врага. По логике идеологов, надо было бы признать, что российское население в борьбе с наполеоновскими армиями «отстаивало», «защищало» крепостное право, точно так же, как оно во второй мировой войне «отстаивало» идеалы социализма.
Наиболее важным доводом в дискуссии времен «перестройки» по идеологическим вопросам был довод о необходимости преобразований «социализма», которые могли бы его улучшить. То есть требовалось теоретически правдоподобное обоснование реформ административно-командной системы без ее ломки. «Революционный процесс» был призван дать системе новое качество. «Чем шире и глубже развертывается процесс перестройки в нашем обществе, тем яснее становиться, что речь идет о весьма глубоком революционном перевороте, призванном придать социализму новое качество, вдохнуть в него новую жизнь. А этого невозможно добиться без радикального изменения всех сторон социального организма – от материально-технической базы до сферы сознания. Только тогда социализм полностью раскроет свою гуманистическую природу, обретет истинно человеческое лицо» (Бутенко А. Каким быть социализму? // Правда, 1989. 8 авг.). Надо полагать, что до этого на население страны и всего мира смотрела звериная морда, а теперь, после перестройки, появится человеческое лицо.
По логике идеологов получается, что, с одной стороны, надо осуществить «глубокий революционный переворот» существующего «социализма», т.е. по сути, сменить общественный строй. А с другой - этому существующему «социализму» придать «новое качество», т.е. либо сохранить его, либо реанимировать. Волшебники! Идеологи хотели бы реанимировать социализм «с нечеловеческим лицом», и в то же время сделать ему «харакири». Или наоборот. Поставляемые действительностью факты и открывшаяся после десятилетий запрета для населения информация заставляли идеологов и философов вести речь о «перевороте». Но, если только при таком условии «социализм полностью раскроет свою гуманистическую природу, обретет истинно человеческое лицо», то, следовательно, существующий в действительности так называемый социализм не является «истинным социализмом», а всего лишь авторитарной системой власти, присвоившей чужой титул.
Подобных логических неувязок в дискуссиях времен «перестройки» множество. И их можно было бы отнести на счет неудачных метафор и не обращать на них особого внимания. Но в устах профессионалов от науки они саму мысль делают неистинной, ложной.
Вполне понятны призывы идеологов к населению страны, предназначенные направить его на дорогу к более процветающему будущему. Но за идеологией стоит власть. Идеологи административно-командной системы уже неоднократно предлагали и призывали воплотить в жизнь порочный тезис о том, чтобы всю человеческую жизнь подстраивать под сформулированные заранее некими людьми (идеологами, обществоведами) принципы, программы. Этот тезис порочен хотя бы уже потому, что человеческое мышление не может, как и сам человек, как отметил еще Гегель, «выскочить из своей кожи» (Гегель Г. Лекции по истории философии. Кн. первая. Соч. Т.9. М., 1932, с. 47.). Человеческое мышление может оперировать только такими категориями, которые уже даны человеческой практикой. Следовательно, любая модель будущего всегда несет в себе отпечаток существующей действительности со всеми ее плюсами и минусами. Преимущество научного представления перед любой идеологической схемой будущего состоит в том, что наука, исследуя сегодняшнюю действительность, познает как раз все эти плюсы и минусы и показывает преобладающие объективные тенденции развития. Которые, кстати, не всегда могут привести к результату, предполагаемому исследователем на основе существующих тенденций. Поскольку слишком много факторов вступает в силу в процессе развертывания этих тенденций и они изменяют саму тенденцию на каждом новом временном этапе, а стало быть, и само будущее, создают многовариантность будущего. И, тем не менее, опираясь на научное знание действительности, общество может влиять на условия, порождающие «минусы», негативные тенденции, и таким образом изменять действительность, «создавать» свое лучшее будущее.
Всякая же идеологическая схема, так называемая «концепция» будущего опирается не на знание действительности, знание ее плюсов и минусов в полном объеме, а еще до такого знания, заранее, на основе прежних представлений о прошлой действительности, создает образ будущего, который по необходимости есть образ приукрашенной прошлой действительности. Таким образом, идеология постепенно превращается в своего рода «авангардизм» обществоведения – искусство идеалов, оказывающихся на поверку иллюзиями, оформленными пустотами в сознании и мышлении. Всякая идеология, направляющая свою энергию не на изучение истории существовавших и существующих идей, а на создание «концепций» будущего состояния общества, становится по необходимости реакционной. Идеология ограничена пределами своего собственного предмета познания, выход за которые превращает ее из положительного знания об идеях в реакционную утопию.
Ныне общественное сознание в процессе своей практики повсеместно избавляется от стереотипов, ложных принципов. Идеологи же призывают общество к обратному: сформулировать «истинные» принципы, «правильные» концепции, под которые надо будет с помощью властей подгонять жизнь общества и загонять общество в рамки этих принципов и концепций. Ныне, в начале нового тысячелетия, многие политики, общественные деятели, депутаты разных уровней законодательной власти вполне серьезно пытаются добиться, заставить исполнительные власти сформулировать «новые» принципы и концепции развития (или так называемую объединяющую национальную идею), под которые бы они потом вместе с властями подгоняли бы жизнь всего населения страны. Если сдерживать самостоятельность экономических ячеек общества – частных ли лиц, или коллективов, то жизнь воспроизведет лишь обновленный вариант (возможно, в новой терминологической оболочке) той же самой административно-командной системы.
От всякой «концепции» требуется проверка опытом, практикой, на ее научность, достоверность и истинность. К идеологической концепции будущего состояния общества такое требование невозможно предъявить, поскольку будущее как целостность находится за пределами реального настоящего, хотя и имеющего в себе некоторые признаки своего будущего в виде тенденций. И потому всякая «концепция» всегда имеет какое-либо отношение к науке только в качестве рабочей гипотезы, которая, наряду с другими рабочими гипотезами, должна проходить общественную экспертизу, поскольку она касается самой жизни людей. Но идеологи системы в рассматриваемой здесь дискуссии пытались представить дело таким образом, как если бы их гипотеза была уже проверена практикой, опытом и имела силу объективной достоверности (К современной концепции социализма // Правда, 1989. 17 июля.).
С одной стороны, идеологи утверждают, что эта проверенная концепция проистекает из марксистской теории. А с другой – оказывается, что это не совсем так. «Понимая социализм и капитализм как две ветви одного дерева, имя которому – человеческая цивилизация, и задаваясь вопросом, куда же движется человечество, и в самом деле важно четко сформулировать принципиальные проблемы» (Егоров В. Социализм Народа или Социализм «для Народа»? // Литературная газета, 1989. № 43, 25 окт., с. 10.). В переводе на язык логики это означает, что «социализм» – это не продолжение «капитализма», не система, из него вырастающая и потому являющаяся следующей ступенью человеческой цивилизации – как гласит марксизм, – а параллельная с «капитализмом» ветвь цивилизации. Оказывается на поверку, что это совсем и не марксизм, а мнение («концепция») советских идеологов. И это мнение очень глубоко укоренено в отечественном обществоведении. В соответствии с ним, на земном шаре параллельно существуют «две антагонистические формации». Так властям системы было легче управлять подвластным населением. Оно оправдывало «железный занавес», военное противостояние, а следовательно, огромные военные расходы в отсутствие войны («лишь бы не было войны!»), вечный поиск врагов, существование огромного репрессивного аппарата, огромных аппаратов секретных служб, неподвластных контролю общества и т.д. Но это ничего общего с марксизмом не имеет.
Согласно марксизму, «социализм» как новый способ производства, выросший из «капитализма», уже с момента своего появления должен по всем социально-экономическим параметрам опережать последний. Он даже должен был бы зародиться, опять-таки согласно марксизму, в недрах самого «капитализма» именно как более передовой в экономическом и социальном смысле строй. То есть само его рождение должно было манифестировать экономические и социальные преимущества перед прежним режимом производства. Если же социально-экономическая система, постоянно соревнуясь с «капитализмом», даже спустя 70 лет никак не могла опередить его в развитии, то либо эта система не имеет никакого отношения к нарисованной К. Марксом будущей, более прогрессивной экономической системе, либо неверен теоретический прогноз К. Маркса.
Когда недостаточно аргументов, прибегают к эмоциям, к чувствам. А главными чувствами «общественного человека» являются чувства добра, равенства, свободы, справедливости. К ним, как к главным аргументам взывают идеологи. Что такое идеалы «социализма», как не «стремление к приоритету в обществе человека труда» и общечеловеческое стремление к добру, равенству и справедливости, ибо лучшего, как говорят идеологи, человечество не придумало. А потому «в зависимости от отношения к этим вопросам» и «надо вести… дискуссии о конвергенции, о различиях и сходстве между капитализмом и социализмом, об экономических и социальных приоритетах, о примате общечеловеческих ценностей и т.п.» (Егоров В. Социализм Народа или Социализм «для Народа»? // Литературная газета, 1989. № 43, 25 окт., с. 10.).
Можно согласиться с автором, что идеалы, действительно, замечательные. Но он о них так пишет, будто бы они имеют хоть какое-то отношение к нашей прошедшей российской действительности. Ценности, о которых он пишет, выработаны человечеством задолго до появления каких бы то ни было социалистических идеалов и теорий. Но если стоять на почве науки и сравнивать различные социально-экономические системы, то необходимо свести все факты в одну плоскость координат; т.е., с научной точки зрения, недопустимо сравнивать идеал одной системы с фактами другой. Они по самой своей природе несопоставимы. Идеал – это продукт мыследеятельности отдельного человека, который в определенных условиях в превращенном виде может стать также и продуктом умственной деятельности общества. Факты порождаются не столько посредством умственной деятельности, сколько благодаря ее воплощению в неких материальных результатах в совокупной деятельности многих индивидов.
Поэтому идеал может оказаться продуктом мыслительной деятельности одного индивида или группы людей, а факты – это порождение практической деятельности множества. Именно поэтому мы не можем, оставаясь на почве науки, сопоставлять идеалы группы людей, отстаивающих интересы одной социально-экономической системы, с фактами реальной жизни другой социально-экономической системы. Но идеологи административно-командной системы призывают именно к этому. Они говорят: какие замечательные идеалы мы имеем, «строя социализм», и какую «отвратительную эксплуатацию» мы наблюдаем в реальной жизни «капиталистических» стран.
Наставники, по Аристотелю, более мудры не благодаря умению действовать, а потому, что они обладают отвлеченным знанием и знают причины. Отечественные идеологические наставники обладают таким «отвлеченным знанием». Они знают идеал миллионов в этой стране. Их заботит не сама истина, не научное знание о действительности и «причинах», и даже не сама идеология как таковая, а лишь идеологическое оправдание режима. Они грешат перед наукой (во всяком случае, перед марксистской теорией), называя административно-командную систему «социализмом», якобы выросшим из «капитализма» естественно- историческим путем. Но они грешат и перед идеологией, единственными правоверными глашатаями которой хотели бы быть.
Знание идей о развитии общества – идеология предполагает знакомство хотя бы с идеями, в которых дана критика взглядов канонизированных ими классиков, не говоря уже о знании всех вообще идей о развитии общества и человека. Но, ограничивая себя знанием даже не первоисточников, а вульгаризированных идей классиков марксизма, отечественные идеологи сужают само это знание до безумно малых величин. Но что для них идеология, если из знания об идеях она превратилась у них в обыкновенную партийную пропаганду отживших официальных догм?!
Надо признать, что идеологи данную проблему осознавали. Потому они в проводившейся дискуссии пытались сопоставить именно факты двух систем, а не только идеалы. Но оказалось, что для подобного сравнения фактов социального, политического, юридического и экономического развития двух систем нужны специальные оговорки. Оказалось, что «теоретически некорректно без оговорок сравнивать многоопытный развитой капитализм с социализмом, который по-настоящему еще и не развивался по своим законам и только-только освобождается от явно наносного, от схематизированных моделей и т.п.» (Егоров В. Социализм Народа или Социализм «для Народа»? // Литературная газета, 1989. № 43, 25 окт., с. 10.). Так поставить вопрос мог только антимарксист, или человек, далекий от знания учения К. Маркса и Ф. Энгельса. Оказывается, что строй, «выросший из капитализма», нельзя «по теории» сравнивать с последним, ибо такое сравнение «выгодно политическим оппонентам социализма» (там же). С чем же его тогда сравнивать, чтобы определить, что же такое уродилось, что «построено»? Оказывается, далее, что его надо сравнивать с самими «социалистическими идеалами». То есть факт надо сравнить с планом, и если факт не соответствует плану, то надо изменить не сам план, поскольку он не выдержал критики практикой, а факт. Вся экономическая практика человечества держится на обратном. Если у вас не хватает ресурсов, чтобы осуществить поставленную цель, то необходимо поменять цель. Идеологи призывают нас поставить «телегу впереди лошади», и при этом мечтают, что из этого выйдет что-то хорошее.
Одно из двух: либо режим административно-командной системы, созданный с помощью насилия над населением, не соответствует марксистской доктрине о будущем способе производства, более прогрессивном, чем «капитализм», и выходящим из его недр; либо этот режим и есть «истинный социализм», и тогда, следовательно, неверна сама доктрина. Трудно расстаться с теорией, в соответствии с которой экономические процессы вроде бы естественным путем сами ведут к свободному развитию общества и его членов. Но еще трудней отрешиться от иллюзий, что ты живешь якобы в свободной стране. Поэтому идеологи пытаются найти некоторый компромисс между «теорией» и «действительностью». С одной стороны, административно-командная система в результате «перестройки» преобразовывается в соответствии с доктриной марксизма. А с другой - эти «социальные, экономические преобразования необходимо производить исходя из наличного человеческого материала, а не из «провидческих» или «заморских», лишь на бумаге завезенных на нашу землю работников» (Егоров В. Социализм Народа или Социализм «для Народа»? // Литературная газета, 1989. № 43, 25 окт., с. 10.). То есть, по словам идеолога получается, что сама по себе теория хороша, но плохи те, кто реализует, работники плохи; надо воплотить хорошую теорию с помощью даже плохих работников. Задача, конечно, грандиозная – воплотить хорошую идею с помощью плохих людей. Настолько ли она хороша для реальных «плохих» людей – этот вопрос даже не заботит идеолога. Реальному воплощению «хороших идей» мешает, по его мнению, кучка отщепенцев из среды общественного мнения. Чтобы административно-командная система преобразовалась в «истинный социализм», надо «не третировать экономику, общественное мнение очередными моно иллюзиями, а на деле поддержать политико-экономический курс на созидательную перестройку, на многообразие форм собственности, способов хозяйствования при социализме. И не насаждать в угоду доминирующим концепциям те или иные формы, а поддерживать все – пусть соревнуются. Жизнь сама покажет, что и кто жизнеспособнее. А к кому этот призыв? Разумеется, и к тем, кто определяет политику, и к тем, кто разрабатывает ее варианты, формирует общественное мнение» (там же).
Отечественные идеологи – большие фарисеи. С одной стороны, идеолог призывает тех, кто не имеет реальной власти, помолчать во имя воплощения «хорошей идеи». С другой - он предлагает провести эксперимент: выживут или не выживут новые слабые хозяйственные формы в условиях, диктуемых административно-командной системой. Главный призыв идеологов проходившей дискуссии: не надо третировать административно-командную систему; надо дать ей возможность свободно посоревноваться с чуждыми ей формами хозяйствования; а жизнь рассудит – кто из них сильней.
Нет смысла воспроизводить здесь все славословие в адрес так называемого классового подхода, которое преобладало в ходе анализируемой дискуссии. Но кое на каких моментах мы все же остановимся. Классовый подход означает, что структура общества и его динамика анализируется с позиции того, какое место в иерархии общества занимают те или иные слои населения. Но это не всегда правильный и верный подход. Во всяком случае, он не отражает многие аспекты человеческой цивилизации и ее динамику в разных регионах земного шара. Однако отечественные последователи марксизма ссылаются на него, как на один из главных критериев оценки динамики развития общества (Лигачев Е.К.: Не забывать о классовом подходе // Аргументы и факты, 1990. № 27, с. 2. Лигачев Е.К. Страна нуждается в политической стабильности // Известия, 1990. 5 июля). При этом, как правило, приводят чуть ли не хрестоматийное «ленинское учение» о классах, которое является не чем иным, как вольным переложением Лениным тезиса известного российского историка В.О. Ключевского.
Так, по В.О. Ключевскому: «Сословное неравенство возникало двояким путем. Иногда источником его бывало экономическое деление общества в момент образования государства. Тогда общество делилось на классы сообразно с разделением народного труда: классы различались между собой родом труда или родом капитала, которым работал каждый класс, и сравнительное значение каждого общественного класса определялось ценой, которую имел тот или другой род труда, тот или другой капитал в народном хозяйстве известного времени или места…» (Ключевский В.О. История сословий в России. Курс, читанный в Московском Университете в 1886 году. Петроград, 1918, с.17).Причем В.О. Ключевский имел в виду только историю России, которую он анализировал по архивным данным.
А теперь - по В.И. Ленину: «Классами называются большие группы людей, различающиеся по их месту в исторически определенной системе общественного производства, по их отношению (большей частью закрепленному и оформленному в законах) к средствам производства, по их роли в общественной организации труда, а следовательно, по способам получения и размерам той доли общественного богатства, которой они располагают» ( Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 39, с.15).
Как видим, В.И. Ульянов в марксистских терминах в вольной интерпретации воспроизвел лишь то, что было наработано французскими и русскими историками и социологами. Классовый подход к анализу общества, который не является детищем марксизма, но взят им из других (французских) концепций в качестве хорошего идеологического орудия воздействия на умы людей, в определенной степени помогает анализу общества. Если общество бывшего Советского Союза разложить на слои, классы с целью его научного анализа, то мы увидим, что в ходе становления административно-командной системы в стране сформировался особый класс работников аппаратов различных уровней власти, существование и интересы которого базировались на государственной собственности на средства производства.
Однако, не данный аспект имелся в виду идеологами во время анализируемой дискуссии. Для них в этом споре «классовый подход» означал отстаивание в споре с противниками «интересов трудящихся масс». Здесь мы наблюдаем еще один пример фарисейства отечественных идеологов. Для реальных аппаратных работников системы, осуществлявших власть в стране, реализация на практике так называемых интересов рабочего класса, воли наиболее сознательной его части – была подобна смерти.
Система создавалась во имя, но не для рабочего класса. Об этом говорят фактические данные о доходах. Уже в 1922 г. оклады партработников разных уровней были установлены от 300 до 430 руб. в месяц. При этом предусматривались также прибавки на 50 % на членов семьи и еще 50 %-ное увеличение оклада «за работу во внеслужебное время». В то время как «средняя заработная плата в промышленности летом 1922 г. составляла около 10 руб. в месяц» (Подщеколдин А. 1922 год: фабрики – рабочим, привилегии – партаппарату // Аргументы и факты, 1990. № 27, с. 2). Помимо окладов в то голодное время для партсоваппарата был установлен и продовольственный паек (ежемесячно 12 кг мяса, 1,2 кг сливочного масла, 1,2 кг сахара, 4,8 кг риса и т.п.), бесплатное обеспечение жильем, одеждой, медицинским обслуживанием, персональным транспортом, поездка за границу в дома отдыха и на курорты для поправки здоровья вместе с домочадцами и медицинским персоналом (на что выделялись 100 руб. золотом на проезд, 100 руб. золотом на пребывание в санатории, еще 100 руб. золотом на «устройство и мелкие расходы» и т.д.) (там же). При таком положении вещей, естественно, и идеология рождалась соответствующая: все эти материальные блага создаются аппаратом и для аппарата системы, а работный люд – это лишь механизм для восприятия и осуществления руководящих, начальственных идей.
Анализируемая дискуссия времен «перестройки» по указанным выше идеологическим вопросам хотя бы в одном отношении принесла пользу: она прояснила вопрос о названии экономической системы, которую пытались «перестроить».
См. продолжение, часть2.


Вс мар 11, 2012 7:26 pm
Профиль WWW
Аватара пользователя

Зарегистрирован: Ср мар 25, 2009 11:34 pm
Сообщения: 234
Сообщение Re: Статья: Общественные дискуссии о будущем Отечества ...
Общественные дискуссии о будущем Отечества времен перестройки и современность
ЧастьII

Другой, столь же острый идеологический вопрос дискуссии, вызвавший не меньшие споры, чем первый – это вопрос о «плюрализме партийности» и политической свободе. И, пожалуй, наиболее ярким выражением, квинтэссенцией большинства высказываний по данному вопросу явился «манифест надежды», в котором авторы предлагали взамен административно-командной системы создать трехликое общество личной, экономической и политической свободы (Манифест надежды // Литературная газета, 1990. 3 окт., № 40, с. 11). Для создания такого общества, кроме известной формулы К.Маркса, перефразировавшего А.Смита, о том, что «свободное развитие каждого является условием свободного развития всех», авторы «манифеста» предложили только одно «гарантийное обязательство»: «общество и государство гарантируют своей властной волей соблюдение «Всеобщей Декларации прав человека»…» (там же).
Этот призыв к гарантиям одновременно от государства и общества тоже является не более чем идеологической пустышкой. Когда гражданское общество будет иметь эту самую «властную волю», которая позволила бы ему «гарантировать» права каждого своего гражданина, тогда не будет нынешнего государственного строя, а государство будет подчинено обществу и станет цивилизованным правовым государством. Требование же одновременно от государства, стоящего над обществом и подчиняющего его себе, и от подчиненного общества подобных гарантий, означает лишь идеологическую иллюзию авторов в отношении института современного государства.
Однако, для авторов ясно, что одними призывами личную свободу граждан не обеспечить; ее может обеспечить «в действительности только Общество Экономической Свободы». Как достичь такого общества? Здесь главным и, пожалуй, единственным средством является, конечно же, рынок. Ибо, по мнению авторов, именно он «создает богатство и процветание общества…» (там же).
Любому экономисту известно, что никакой рынок ничего не создает, а тем более, богатство. Он, как и любой иной «инструмент» по обмену веществ, лишь обеспечивает регулирование экономического «вещества» (материальные, трудовые ресурсы, капитал, деньги и т.п.) в экономическом организме общества, способствует более или менее безболезненной его «перекачке» из сфер, мест и регионов, где данного вещества много, в сферы, места и регионы, где вещества мало. Если богатство прежде не произведено трудом человека, то какой бы рынок ни «внедряли» – «регулируемый» или «свободный», под контролем государственной власти или же заключенный только в свободной игре сил спроса и предложения, - он не выведет «вперед от равенства нищеты и безделья», хотя и может увеличить «разницу имущественного положения людей». А богатство и не может быть произведено в таком количестве, чтобы его можно было «перекачивать», обменивать на благо общества, до тех пор, пока труд является подневольным у государственных органов.
Каким же представлялся авторам «манифеста» рынок, «создающий богатство»? «Общество и государство обеспечивают справедливые условия налогообложения, развивающие экономическую и предпринимательскую активность» (там же). Если понимать «справедливые условия налогообложения» в контексте права, – а авторы манифеста являются юристами и философами, - т.е. как определяемые законом, то нельзя забывать следующего обстоятельства. Законы формулируются законодательными органами, а обеспечиваются фактически действиями исполнительных органов власти (правительство, комитеты, ведомства, исполкомы и т.д.). Дистанция между написанными законами и их исполнением в нашей стране, - как это прекрасно знают даже не юристы, - даже ныне в 2012г. все еще весьма велика. И «общество» к их реализации, к их обеспечению, к сожалению, отношения не имеет. Оно имеет с ними лишь ту некую связь, что в массе своей нищенское население эмоционально отрицательно относится к богатым. Поэтому призыв авторов к тому, чтобы общество не допускало «экономической действительности, унижающей достоинство и права человека», этот призыв к нашему обществу отношения не имеет. Оно допускало и допускает это каждодневно, ибо оно само – на положении униженного перед могуществом государственных органов, государства. Призыв же к последнему о том, что оно «не имеет права посягать, за исключением чрезвычайных обстоятельств, угрожающих людям и обществу, на чью-либо экономическую свободу» (там же), также является идеологической иллюзией. В условиях, когда государство реально стоит над обществом, его аппаратные работники в любой момент могут сослаться на эти самые «чрезвычайные обстоятельства», как только появится угроза существованию административно-командной системы. Даже ныне, в первые годы нового тысячелетия, достаточно инфляции, за рост которой ответственны как раз, прежде всего, государственные органы, вырасти еще процентов на 5 в месяц, как государственные органы власти начнут принимать соответствующие меры в связи с «чрезвычайными обстоятельствами». Вся история бывшей советской экономики – это история сплошных «чрезвычайных обстоятельств», для преодоления которых властями принимались соответствующие репрессивные меры. А если уж очень хочется свободы, то следовало бы манифестировать недопустимость вообще какого бы то ни было посягательства на чью-либо «экономическую свободу». Когда же советские, а теперь уже новорежимные монополии, или любое государственное ведомство диктуют свои правила экономической игры всему обществу, то это называется уже не «экономической свободой», а экономическим диктатом, произволом, разбоем.
С понятием «свобода» надо обходиться бережно. То, что имеет отношение к отдельной личности, не может распространяться на какую бы то ни было ассоциацию, организацию, орган или ведомство. Государство не должно иметь права посягать на чью-либо экономическую свободу. Но оно просто обязано, вне зависимости от «чрезвычайных обстоятельств», следить за экономической деятельностью организаций и регулировать ее (а следовательно, «посягать» на их «экономическую свободу» каждодневно) таким образом, чтобы обеспечить эту самую свободу своим гражданам, личности.
Но вот в общих чертах «Общество Экономической Свободы» авторами «манифеста» нарисовано. Однако оказалось, что его достичь может лишь «Общество Политической Свободы», которое есть не что иное, как «основа свободного общества – политический плюрализм и многопартийность» (там же).
Давно известно, что как рынок ничего не производит, так и основой политической свободы является власть. Но вот что такое «политический плюрализм» – неясно. Должен ли он означать множественность в государственной политике или множественность самой политики? И чью множественность? Каких властных структур? Означает ли он, что впредь в обществе и в государстве будет осуществляться столько политических решений, линий, действий и программ одновременно и по одному и тому же вопросу жизни, простирающихся в своих властных атрибутах на волю и действия всех членов общества, сколько есть в наличии политических лидеров и групп, или «политических воль»? Ну а если какой-либо индивид не захочет состоять ни в какой политической партии, войдет ли его политическая воля, т.е. воля к участию во власти, в основу «Общества Политической Свободы»? Тоже неясно. Авторы «манифеста» этого не разъяснили.
Таким образом, политически свободное общество, т.е. общество, в котором ни один его гражданин не был бы ущемлен в выражении его политической воли, в котором он имел бы возможность ее реализовывать во властных функциях (в функциях реальной власти) непосредственно или через своих представителей, у авторов свелось к обществу свободы партий.
Естественное разумное требование к государственным структурам власти о том, чтобы они служили не какой бы то ни было, хотя бы и самой «прогрессивной», идеологии, а Закону, защищающему права гражданина, в общественном сознании периода «перестройки», да, пожалуй, и до настоящего времени, дозрело только до требования к работникам этих государственных структур о выходе из партий. «Военнослужащие, работники суда, прокуратуры и милиции (забыли спецслужбы ?! – А.Ф.) не должны состоять в политических партиях, гарантируя тем самым свою подчиненность обществу и народу» (там же). Но если перечисленные категории работников не будут иметь права состоять в какой-либо политической партии, то как это совместить с «независимостью политического выбора каждого гражданина» (там же), как обеспечить «права личности» работников государственных служб? Или же в этой части своих политических прав они должны быть ущемлены в сравнении с другими гражданами общества? Но что же это будет за «общество политической свободы» или «общество личной свободы», в котором часть граждан объявляется второсортными и урезаются в своих политических правах? Авторы «манифеста» этого тоже не разъяснили. Да и, кроме того, выход работника, например, прокуратуры из какой-либо партии еще не будет означать, что он не состоит в мафии.
Разумное требование о выведении деятельности органов политических партий за пределы территорий и кабинетов государственных органов (требование о прекращении деятельности любых партий на производстве), у авторов «манифеста» свелось к варварскому требованию об ограничении прав отдельных юридически свободных и дееспособных граждан в определенной части политической деятельности, об ограничении прав в партийной деятельности. Аргумент – в противном случае партийная идеология будет влиять на исполнение ими законов. Как если бы на это влияла только идеология, или как если бы лишение человека определенных прав излечивало его от идеологического дурмана.
Отождествляя членство в партии, - что является неотъемлемым правом любого гражданина, - с деятельностью партийных организаций в государственных органах власти и вообще в любых производственных структурах, - что является, напротив, нарушением прав общества и его членов (поскольку такая деятельность может повлиять на законоохранную деятельность работников государственных органов, на экономическую деятельность предприятий), - авторы «манифеста», тем самым, призывали общество идти от одной несвободы к другой несвободе.
Подведем итоги. Авторы «манифеста» по данному аспекту дискуссии предлагали «созидание» для изменения административно-командной системы. «Созидание – законодательное и властное обеспечение экономических, политических и духовных условий для антимонополистической революции, разгосударствления экономики, политической многопартийности, идеологического плюрализма и свободы совести…» (там же). Срочно ввести рынок, многопартийность и идеологический плюрализм. Вот единственно верный путь возрождения (Союза? России? Человека Мира? Экономики? Административно-командной системы?)! Но «регулируемый рынок» у нас давно существует. Многопартийность, хотя она формально узаконена не так уж давно, но фактически существовала всегда, даже в пределах одной и той же правившей компартии (несколько миллионов рядовых членов компартии и несколько тысяч функционеров ее партаппарата – это были разные по интересам и идеологии партии). Что же касается «идеологического плюрализма», то здесь тоже все ясно: его просто не может быть. Идей в обществе может существовать великое множество, – сколько людей, столько и идей. Но вот знание о них – одно. Все остальное – незнание. В отечественном вульгаризированном представлении «идеология» стала отождествляться с официальной коммунистической, а теперь уже и не только коммунистической, партийной пропагандой, стала тождественной апологетике правившей компартии. Ныне каждая партия, стремясь завоевать себе почитателей, а через их волю на выборах и определенную долю власти, пропагандирует свои идеи и идеалы, а также свои существующие или мнимые достоинства. Пусть их пропагандируют! Но это ли самый верный путь для реформирования российской экономики?
Итак, для «созидания» предлагалась такая пирамида: в основании – «общество политической свободы», на котором покоится «общество экономической свободы», которое уже обеспечивает «общество личной свободы». Схема, вроде бы, логичная и разумная. Но вот беда – как же все-таки обеспечить первооснову этой пирамиды в стране, люди которой, по своей нравственности, насильственно прививаемой им в течение нескольких человеческих поколений, по своей личной психологии, являются «про-рабами будущего коммунистического общества», рабами официальной прогосударственной идеологии? В такой стране приходится уповать только на добрую волю начальника, который, исходя из своих «демократических» воззрений, «сверху» установит основу пирамиды; уповать, например, на генерального секретаря или президента. Так как же быть с «цепями рабства»? Сбросить ли их, «стоя на коленях» перед идеологическими фантомами?! Без покаяния в грехе рабства перед ними, от рабства не избавиться!
* * *
Следующим по важности, или по накалу страстей, вопросом дискуссий был вопрос о власти, о чем мы поговорим в третьей части данной статьи.


Вс мар 11, 2012 7:29 pm
Профиль WWW
Аватара пользователя

Зарегистрирован: Ср мар 25, 2009 11:34 pm
Сообщения: 234
Сообщение Re: Статья: Общественные дискуссии о будущем Отечества ...
Общественные дискуссии о будущем Отечества времен перестройки и современность
Часть III

Следующим по важности, или по накалу страстей, вопросом дискуссий был вопрос о власти.
Ныне, по истечении чуть более десятка лет, отделяющих нас от времени дискуссии, немного смешно и печально разбирать аргументы спорящих сторон. С одной стороны, предпринимались попытки постепенно, как бы невзначай, изменить существовавший государственный строй, создать другой правовой режим. А с другой – принимались одновременно законы о защите прежней системы. Смешно наблюдать, как общественность хитрила сама с собой. Создание «правового государства», о котором пеклась общественность, есть не что иное, как попытки изменить существовавший «неправовой» государственный строй. Одновременно печально, поскольку стоявшие на страже порядков этого «неправового» строя различные структуры могли наказать любого гражданина, который посмел бы проявить собственную инициативу (без позволения начальства) по пропаганде новых политических порядков.
Ломать ли систему, или ее изменять понемногу, медленно, «реформировать»? - вокруг этого вопроса шла большая часть споров. Но для многих, в том числе для так называемых демократов, путь демонтажа системы был неприемлем. Главным аргументом против такого пути была ссылка на его деструктивность. При этом указывали на опыт большевиков и на то, что из этого опыта получилось. В тревожное, конфликтное время «перестройки» данный аргумент стал почти главным отличительным признаком принадлежности к демократическому мировоззрению. Им заклинали против новой редакции «классовой борьбы». По сути, он стал догмой «демократии». Однако в любых процессах, явлениях, в любом новом деле, в любом положительном «строительстве» есть некоторые «вещи», без ломки которых невозможно само развитие. Такой «вещью в себе» являлась структура менеджмента национальной экономики.
Против разрушения тоталитарного механизма управления хозяйством страны приводился и такой довод: поскольку «правовое государство» означает уважение к Закону, то, стало быть, Закон никем и никогда не может быть изменен, отменен, заменен другим законом. А поскольку в существующей экономике уже действуют определенные юридические законы, регулирующие хозяйство, то их надо сохранить, соблюдать и уважать, если общество хочет иметь «правовое государство». Подобная консервация жизни через закон и вера в достижение лучшего мира посредством постоянства закона, принятого данной властью, есть лишь иное выражение того же самого движения в застой, которое осуществлялось на протяжении десятилетий в беззаконии или благодаря «законам» «телефонного права».
Единственным полным сувереном является народ. И потому он вправе изменить закон, принятый стоящей над ним властью. Эта формула «народ – суверен» верна не потому, что некто сверху или какой-то гений ее провозгласил как некую абстрактную истину или «правильный принцип» или очередной догмат веры, и дал тем самым народам индульгенцию на вседозволенность. Она верна потому, что так происходит в действительной истории народов. И если это суверенное право народу не дают осуществлять управляющие им органы власти (через соответствующий закон или без него), то народ берет это право сам, не спрашивая чьего бы то ни было позволения, и реализует его через референдум или революцию.
Но в проходившем споре защитников интересов «Центра» административно-командной системы и интересов «Мест», как с одной стороны, так и с другой, «суверенитет» народа был подменен «полновластием» государственных органов власти. А потому спор шел в основном вокруг так называемого «ограниченного суверенитета», ограниченного, видимо, со стороны республик в пользу «Центра», и противопоставления прав граждан правам государства. Из-за такой подмены предмета спора, стало вообще невозможно доискаться истины и говорить о каком-либо суверенитете. Ибо любой государственный орган власти любой страны, любой монарх или правитель, наделенный властью, всегда кем-то или чем-то в ней ограничен. Или, напротив, надо было бы вести речь о суверенитете монарха или диктатора, если и поскольку он имеет неограниченную власть над подданными.
Наиболее широкой, действенной властью часто обладают частные организации, а не все совокупное целое – народ. Такую власть в нашей стране, например, имела компартия. А любая частная организация, в том числе и любая партия, есть только часть целого. Все проблемы развития такой организации, всякие ее интересы, даже самые «прогрессивные», есть интересы части общества, части целого, есть частные интересы. То же самое относится к любым исполнительным органам власти, к любым отдельным ассоциациям. Сувереном же является именно «целое» – народ, который, даже не имея никакой власти, не может перепоручить свой суверенитет какой бы то ни было частной организации, какому бы то ни было органу власти, не ликвидируя тем самым самого себя как суверена, как целое, как народ и тем самым превращаясь в толпу.
Поэтому, когда в проходившей дискуссии противоположные стороны вели спор о разделе суверенитета между «Центром» и «Республиками» или даже местными органами власти, то все они тем самым отождествляли «государство» с «народом». «Ограниченный суверенитет» – это нонсенс. В подобных рассуждениях механически смешивается вопрос об относительности внешней свободы с вопросом о целостности совокупной общности и ее (целостности) атрибутах. Человек внешне абсолютно несвободен. Несвободен в своих действиях, хотя бы от природы, от климата и т.д. Но народ не есть один субъект, личность или даже их сумма. И не это даже самое главное. Ограничивая суверенитет какими-либо обстоятельствами, - даже международными, - тем самым данный народ низводят до частной группы людей. Это было бы верно в условиях единой вселенской человеческой общности. В ней нынешние, суверенные в своей судьбе, народы стали бы не более чем частной группой. А высокое наименование «народ» перешло бы к вселенской человеческой общности. Но в подобном гипотетическом случае вообще было бы бессмысленно рассуждать о каком бы то ни было «суверенитете» как политическом свойстве, проявляемом одним социальным существом (сообществом) по отношению к другому, и о какой бы то ни было государственности. В условиях же реального существования политически, экономически, юридически и т.д. разъединенных народов, существования государств, вопрос о суверенитете остается главным при определении той или иной социальной общности людей в качестве «народа».
Государственная власть не обладает суверенитетом. Это не ее атрибут и не ее субстанция. Он присущ суверену, не зависящему от каких бы то ни было международных или внутренних условий существования данного государства, но зависящему от своего собственного становления и существования в качестве «народа». В этом смысле можно было бы сформулировать так: наличие, проявление, реализация суверенитета есть показатель самоосознания данной национальной или многонациональной общностью самое себя в качестве народа.
Переадресовывая «суверенитет» с суверена к его части, - с народа к государственной власти (любого уровня), которая посредством насилия или свободных выборов правит данным народом, - тем самым пытаются ограничить эфемерными рамками самого суверена, сам народ в проявлении его воли. Такие случаи в истории были. Они всегда возникали в судьбоносное для того или другого народа время. Но народ тем и отличается от всякой человеческой ассоциации и от всякого органа власти, что он в осуществлении своего полного суверенитета отбрасывает как нечто ненужное и необязательное всякие ограничители этого своего неотъемлемого атрибута и тем самым показывает себя миру в качестве народа-суверена; чего не может сделать никакая ассоциация и никакой орган власти.
Поэтому фальшиво звучали в проходившей дискуссии заявления о «противоправности противопоставления правам человека права народа» (Крылов Б. Не в ущерб правам человека // Правда, 1989. 14 авг.), особенно когда речь шла о действиях властей республик в ущерб интересам «Центра». Когда суверен проявляет свою волю, свой полный суверенитет, тогда в полной мере реализуются и права каждой личности, права человека. Ибо в демократическом волеизъявлении каждого поименного члена общества и проявляется воля народа. Ведь права отдельного частного индивида потому и являются «правами», что он своей волей включает себя в данную систему правовых отношений, осуществляющихся в данном обществе. Нарушая тот или иной закон, индивид тем самым игнорирует эти общие права, отрицает их, если, конечно, они есть в данном законе. А тем самым отрицает и свои собственные права в данной общности, которые могли бы быть защищены законом. Он как бы вступает в противоборство с обществом. И общество борется с ним как со своим врагом – силой закона ограничивает его волеизъявление, его желания и действия. Выполняя же закон, индивид не только получает защиту своих индивидуальных прав в законе, но он тем самым проявляет себя как неотъемлемая часть суверена.
Конечно, в проходившей дискуссии спорящие стороны, прежде всего, имели в виду явление, постоянно наблюдаемое в отечественной практике, когда те или иные органы власти нарушают права индивида, беззаконно или даже в соответствии с установленным этой властью «законом». Но в таком случае речь должна была бы идти лишь об узурпации теми или иными органами власти прав индивида, а вместе с ними и прав суверена, но никак не о суверенитете как таковом. Поэтому действительная противоправность заключается в противопоставлении не прав индивида, с одной стороны, и прав государства, общества и народа – с другой; а в противопоставлении прав индивида, общества и народа, с одной стороны, и прав государства, органов власти – с другой. Политическая (и юридическая) формула, противоположными членами в которой являются: индивид – с одной стороны, а государство, общество и народ – с другой, неверна. Верно другое: на одной стороне – индивид, общество и народ, на другой – государство, органы власти.
Сторонники сохранения в целости административно-командной системы во время проходившей дискуссии отождествляли «центральный орган власти» с «обществом». Так называемый суверенитет советского государства в точном понимании этого политического свойства был суверенитетом народов, его населявших. Когда же ведут речь о сложившихся в нашей стране правовых формах, «обеспечивающих сочетание интересов Союза ССР и входящих в его состав национальных союзных республик» и о том, что эти сложившиеся формы якобы «призваны были обеспечить суверенитет Советского государства путем определения и разграничения компетенций Союза и республик» (Крылов Б. Не в ущерб правам человека // Правда, 1989. 14 авг.), то речь фактически ведут о полномочиях разных уровней государственной власти, причем полномочиях, весьма щекотливым образом приобретенных. И суверенитет здесь не при чем. Здесь смешивают суверена с правителем.
Кому отдать право вето: союзной ли власти или же республиканской? Об этом спорили юристы, и не только они, во время дискуссии. Но суть-то в том, что и в одном, и в другом варианте нарушается право суверена. Разные уровни власти за спиной народа пытаются лишить его исконного права: решать, кем ему быть и какую форму правления над собой иметь. Только в одном случае это право предлагали передать центральным органам власти, а в другом – республиканским органам власти. Однако, если стоит проблема о разрешении споров между различными уровнями государственной власти, то она и должна решаться в рамках перераспределения функций власти. Но суверен ни в том, ни в другом случае своего слова пока еще не сказал.
Итак, возникает юридическая проблема: между «сувереном» и «правителем» должен быть заключен основной общественный договор – конституция. Такой договор имеется в любом государстве, власти которого хотя бы как-то претендуют на признание их миром. Именно потому многие участники споров на юридические и политические темы во время дискуссии так или иначе искали аргументы в этом основном договоре. Можно было бы признать Конституцию в качестве одного из аргументов в дискуссии, если бы провозглашенный властями «Основной Закон» являлся бы таковым. К сожалению, необходимо констатировать, что в практике административно-командной системы это не так. Нет ни одного случая, ни одного зафиксированного факта в ее истории, когда бы решения суда любой инстанции опирались бы в первую очередь на «Основной Закон», и уж затем на все остальные законодательные и подзаконные акты властей. Так называемые «народные суды» любого уровня при разбирательстве дел руководствовались (и все еще пока руководствуются) не положениями Конституции, а теми или иными циркулярами вышестоящих органов или ведомств. И даже те участники дискуссии, которые пытались обосновать необходимость сохранения правового режима административно-командной системы, вынуждены были это признать, но весьма лукаво.
С одной стороны, они заявляли, что «Советское государство может гордиться широтой конституционных прав и свобод своих граждан»; с другой – вынуждены были оговориться, что «формирование социалистического правового государства как практическая задача провозглашается нашей партией впервые» (Лазарев Б. Правовое государство // Правда, 1988. 23 июня). Следовательно, в этой системе порядок устанавливал не Закон, а Сила?! Но зато провозглашенной «Конституцией», которая не имеет никакого практического значения для проживающих на данной территории граждан, можно гордиться! Извращенная логика – жить в нищете, в убогости, но зато гордиться своими идеалами.
По этой «Конституции» Советский Союз значился «федерацией республик». По названию это была федерация, по форме – конфедерация, а по содержанию – унитарное государство, поскольку союзные и автономные республики (а тем более края и области) не были полностью самостоятельными в управлении на своей территории (они не имели даже своих «бумажных» конституций). По содержанию государственного устройства система представляла из себя целостный, слитный политический организм. Но, по своей сути, она не была ни федерацией, ни конфедерацией, ни даже современным унитарным государством, поскольку не имела совокупности элементов первого, второго или третьего типа политического устройства. По существу, она являлась государством типа «восточной деспотии», в которой главный деспот правит всем и всеми, но даже он сам – несвободен, он - раб этой системы. Это относилось как к форме правления, так и к форме государственного устройства. По названию и по некоторым формальным атрибутам правление здесь относится к типу «республика»; а по содержанию оно тяготеет к «монархии». Ибо полномочия верховной власти принадлежали первому лицу – вождю, первому секретарю, который не нес (как и любой монарх – царь, император, шах, султан, диктатор и т.п.) юридической ответственности за свое верховное правление, но лишь мог быть смещен.
В действительной федерации республик (а не на бумаге) «Центр» был бы, по сути, исполнительным органом их воли и всякие его самостоятельные действия помимо этой их воли блокировались бы специальным юридическим механизмом. Кстати, современная Российская Федерация как юридическое образование тоже вызывает сомнения с точки зрения его названия, поскольку здесь, в «федерации» продолжает «править бал» «центр», а не члены федерации.
Суть процессов объединения республик в единый союз в 20-е годы прошедшего столетия заключалась в том, что посредством такого объединения достигалось становление слабых в военном, экономическом и политическом отношении самостоятельных политических образований – республик и превращение их в сильные политические образования. Ситуация в мире была такова, что через объединение слабых политических образований в один союз можно было реально достичь их усиления и тем самым подлинного суверенитета населяющих их народов. Провозглашение единого политического образования, которое бы постепенно наполнялось экономическим, политическим и юридическим содержанием правления на местах и тем самым вело к размыванию так называемой «государственности», отвечало марксистской доктрине об «отмирании государственности». То есть теории, по которой все функции власти, правления, первоначально сконцентрированные в «Центре», постепенно переходят от него к местам – республикам и далее; от республиканских центров – к местному самоуправлению. Но подобное видение будущего ничего общего с централизацией власти не имеет.
Подобное видение будущего предполагает движение реальной власти, ее переход от централизма и унитарности к наполнению федеративности, к конфедерации и далее - к самоуправлению ассоциацией или местных территорий. Собственно, это и было вначале предусмотрено и провозглашено в первой Конституции в специальной статье 26, которая декларировала, с исчезновением внешних условий, препятствовавших приобретению полного суверенитета, гарантию свободного выхода республик из Союза. Реальная же политика властей административно-командной системы вела к обратному, к полной утере какой-либо самостоятельности.
Поэтому представляются голословными некоторые доводы участников дискуссии о политическом устройстве, отстаивающие необходимость сохранения прежнего политического порядка системы. Если, как писал Ю. Бромлей, первоначальный «военно-политический союз советских республик и представлял собой фактически конфедерацию», то движение политического устройства системы в этом направлении в конце века, является, по его мнению, негативным явлением: «в историческом плане превращение нашей страны в конфедерацию было бы движением вспять» (Бромлей Ю. Федерация или конфедерация //Правда, 1989. 7 авг.). Цитируемый автор далее ставит вопрос: кому выгодно «движение нашего союзного государства вспять по пути превращения в конфедерацию?». И сам же отвечает, что выгодно не «населяющим его национальностям, а тем более не советскому народу в целом» (там же).
Если уж встал вопрос о выгоде, то ему следовало бы включить в эту пустую идеологическую форму «советский народ в целом» не только население СССР образца 1989 года, но и население всей Восточной Европы, и население некоторых других стран, ибо такова была реальная политическая практика властей административно-командной системы.
Ностальгия по «великому», «сильному» государству, сила которого, собственно, состоит не в том, что его уважают соседи из-за его великих свершений на благо человечества, в том числе на их благо, а только в том, что населяющие его народы объединены в единое государство силой – показатель имперского мышления. В основу своих рассуждений оно кладет абстрактную «марксистско-ленинскую» схему, согласно которой народы Земли, постепенно объединяясь во все более мощное и все более территориально обширное политическое образование, создают некое вселенское («коммунистическое») государство, которое своим актом рождения каким-то чудесным образом «по-ленински» «отмирает», исчезает с лица земли.
Вообще, для читателя, который знаком с марксизмом только по отечественным учебникам истории, здесь надо отметить, что такие термины, как «государство» и «коммунистическое», поставленные в единую связку как существительное и прилагательное, - это анти-марксизм. Если бы К. Маркс сейчас узнал о том, что сделали с его теорией советские марксисты-ленинцы, то он, вероятно, перевернулся бы в гробу. Вообще советское сочетание «марксизм-ленинизм» - извращенное и ложное. С таким же успехом можно было бы применять и сочетание «марксизм-лассализм», по имени Лассаля, так называемого ученика К. Маркса, с которым последний постоянно боролся, поскольку Лассаль извращал его теорию, как и В. Ульянов, а вслед за ним и И. Сталин. Или, например, применять такое словосочетание для отечественных последователей учения, как «марксизм-сталинизм»; кстати, оно имеет больше оснований для существования, чем «марксизм-ленинизм»; или «марксизм-бакунинизм» и т.п. Но, как говаривал тов. Сталин, «вернемся к нашим баранам», т.е. в данном случае, к основной теме.
Чем крупнее политическое образование в форме государства, тем меньше желания у правящей элиты – чиновников - расстаться с управлением им. Опыт развития человеческого общества показывает, что все существовавшие государства с достижением силы и величия, благодаря силе, распадались с великими издержками для населяющих их народов. Чем больше действие центростремительных сил по созданию таких политических образований с помощью силы, тем больше центробежные силы населяющих их народов. Об этом свидетельствуют хроники династий китайских императоров, татаро-монгольских завоеваний и др. древние источники. Об этом свидетельствуют и документы новейшего времени.
Национальные взрывы в новейшее время чаще всего происходят на территориях проживания этнического пограничья. Политика правящих кругов, направлявшаяся на усиление централизованного государственного строя посредством укрепления государственных границ в ущерб межэтническим связям, а стало быть, на ликвидацию пограничных этносов, объективно ориентирована на вражду между народами, на агрессию в отношении соседних государств. Ибо пограничные этносы формируют собой те переходные формы культуры и общения, с помощью которых и через которые соседние народы только и могут понять друг друга, ужиться и взаимопроникнуть в культуре как составные части единого человечества. Вправе ли одна какая-либо нация или национальная группа решать вопрос о судьбе всей социальной общности, исторически сформировавшейся в данных территориальных рамках? Вправе ли она игнорировать индивидов другой или других национальностей, являющихся составной частью данной социальной общности? В современных условиях вообще невозможно поставить знак равенства между «народом» и «нацией». Ни в одном государстве мира ни одна нация не имеет достаточных оснований для взятия на себя полномочий «народа», ибо она везде является всего лишь частью, пусть даже преобладающей, социальной общности. Часть, даже очень большая, не есть целое, каковым является «народ».
Но не народы, и даже не нации провоцируют вражду, а стоящие над ними власти. Примером тому является сам процесс возникновения этносов пограничья в разных частях мира. Не сам по себе этнос, вмещающий в себя культуру двух или нескольких наций (народов), исторически обосновавшийся на данной территории, становится «пограничным». Но таковым его делает именно то или иное государственное образование, которое пытается увеличить свою политическую силу посредством расширения своих государственных границ, и которое этими границами искусственно разделяет, разъединяет единый этнос по разные стороны двух или нескольких государств. В результате возникают «пограничные конфликты» между данным этносом, разделенным границей на два «народа», с одной стороны, и с другой – представителями двух и более государственных режимов власти по обе стороны границы, которые фактом своего существования и своей политикой «укрепления границ» постоянно подогревают эти конфликты.
В эту «большую политику» государственных границ постепенно вовлекается все население. Народы уже перестают понимать первопричину конфликта. Всю свою боль от неустроенности жизни в рамках данного политического образования они переносят уже на другой этнос. Так разгорается национальная вражда, которая, в свою очередь, способствует усилению существующих государственных структур власти.
«Переходный» этнос, как переходные формы в экономике, является тем необходимым связующим звеном между разными, порой резко отличающимися друг от друга этносами, с помощью которого эти разные народы вливаются в человечество. Без них невозможно само человечество как единая целостность. Без них никакой народ не может выйти за свои «этнические пределы», а, следовательно, и проявить свою народную сущность как целостность в сравнении с другими народными сущностями. Без «переходных» этносов никакой народ не в состоянии «мягко» (без «кризиса доверия», без конфликтов) приобщиться связями, культурой, ценностями жизни к вселенской человеческой общности как необходимая составная его часть.
Так, например, русский этнос, по гипотезе Р.К. Баландина, возможно, зародился именно в пограничье нескольких других, самостоятельных этносов – немцев, славян, прибалтов (Баландин Р.К. Кто вы, рудокопы Росси? // Знак вопроса, 1990, № 1, с. 39). Все они уживались мирно, не имея государственных границ. «Сохраняя собственные традиции, они уважали обычаи соседей… Войны появились одновременно с воинами, обособлением вооруженного люда под руководством вождя…На обширных пространствах существовали «переходные зоны», где происходили синтез культур и смешение или активное взаимодействие племен» (там же). Таким образом, до появления государственности как таковой, культуры разных этносов естественным образом взаимопроникали, что способствовало их расцвету и их духовному взаимообогащению. С возникновением государственности «военная» сторона взаимоотношений среди разных народов становилась преобладающей; государственной власти стало, что делить между народами. Так произошло с русским этносом, который вошел в письменную историю не как процветающий мирный народ, и не с доброй славой и уважением к его созидательной деятельности, а как завоеватель, вызывая в других народах страх, ужас своей силой и жестокостью.
Подобную картину можно увидеть в истории развития любого этноса, как на Западе, так и на Востоке. Народ, который преследует свои этнические «пограничья», в национальной бойне пытается решить проблемы своего жизнеустройства – это народ без будущего, народ-самоубийца, изолирующий себя от человечества и потому создающий условия для своего вымирания. Пример такого подхода мы наблюдаем на протяжении почти всей истории административно-командной системы, когда политика властей объективно была направлена на стимуляцию вражды между народами, на агрессию в отношении соседних государств. Ликвидируя пограничные этносы в Азии, на Кавказе, на Карпатах, на Украине, в Прибалтике, а также на внутренней территории страны, она устраняла переходные формы общения и культуры, «упрощала» их до невежества, изолировала народы друг от друга. С пограничных этносов она переключилась затем уже на все остальные этносы страны, развернув репрессии уже против собственного внутреннего населения. Жуткие факты 70-летней истории существования административно-командной системы повествуют о кровавой расправе с народом, устроенной новым правящим классом советской бюрократии, унесшей, по некоторым оценкам, от 20 до 40 миллионов человеческих жизней (поскольку данное положение иллюстрируется многими источниками, то я посчитал целесообразным эти первоисточники привести в конце данной статьи, см.1).
Урок, который можно извлечь из дискуссии времен «перестройки» по политическим и правовым вопросам, состоит в том, что административно-командная система – это система беззаконного произвола бюрократии, поскольку написанные «законы» в практике жизнедеятельности миллионов, населяющих страну, не имели той силы, какую имели различные инструкции, постановления, указания вышестоящего начальства. Сама обстановка зарегламентированности постановлениями и инструкциями, приказами и секретными циркулярами создавала почву, провоцировала, просто обязывала государственных служащих заниматься «произволотворчеством», если они хотели выжить в этой системе. Ведь нельзя же во всех государственных служащих видеть только негодяев и мошенников, которые в силу своего скверного воспитания осуществляли произвол по отношению к гражданам в «отсутствие регламента» их деятельности. Напротив, сама регламентированность десятками тысяч инструкций и подзаконных актов вышестоящего руководства давала возможность любому чиновнику любого аппарата власти или управления в любом частном случае применить те их них, которые отвечали в данном конкретном случае его интересу. Закон же, принятый избранными представителями свободного населения, вместе с полным механизмом его реализации позволяет ограничить частный произвол государственного служащего и его органа, выявить среди множества связей и отношений именно произвол и пресечь его, не ограничивая, тем не менее, творчество государственного служащего в делах узкими рамками ведомственной инструкции. Переход к такой правовой системе может оказаться и долгим, и болезненным, учитывая нигилистическое отношение населения страны к законам, которое десятилетиями воспитывалось в преданности официальной идеологии. Но он может оказаться и более быстрым, и менее болезненным при условии отстранения каких бы то ни было партий, даже самых «прогрессивных», от дел производства, хозяйствования, вывода их деятельности за пределы производства, и создания механизма исполнения законов (создание независимых судов; реорганизация взаимоотношений следствия, дознания, защиты, обвинения; деидеологизация секретных служб, армии, милиции, прокуратуры).

* * *

1. Киселев С. Еще раз о Быковне. Заметки на полях расследования // Литературная газета, 1990. 10 окт. № 41, с.13.
«Три цифры» из нашей истории //Аргументы и факты, 1990, № 13, с. 7. Чолак С. «Архипелаг ГУЛАГ»: глазами писателя и статистика // Аргументы и факты, 1989. № 45, с. 6-7.
Казиханов А. Митинги, митинги //Известия, 1990. 12 март.
Константинов В.И. Письма читателей // Огонек, 1990. № 27, с. 7. Хоружий С. Философский пароход. Как это было // Литературная газета, 1990. 9 мая, № 19, с. 6.
Звягинцев В. Первый советский приговор. Он был вынесен человеку, спасшему Балтфлот // Известия, 1990. 26 окт.
Конквист Р. Жатва скорби. Советская коллективизация и террор голодом // Новый мир, 1989. № 10, с. 179.
Конквист Р. Культ личности – ничто по сравнению с террором и фальсификацией // Известия, 1990. 19 мая.
Новиков А. Неизлечимый марксист // Комсомольская правда, 1990. 1 янв.
Салина Е. Мания преследователя // Неделя, 1990, № 3, с. 15.

* * *
Продолжение следует, см. ч.4


Вс мар 11, 2012 10:18 pm
Профиль WWW
Аватара пользователя

Зарегистрирован: Ср мар 25, 2009 11:34 pm
Сообщения: 234
Сообщение Re: Статья: Общественные дискуссии о будущем Отечества ...
Общественные дискуссии о будущем Отечества времен перестройки и современность
Часть IV

Следующим по накалу страстей в проходившей дискуссии был вопрос о «собственности» и «наемном труде», поскольку собственность и власть - взаимосвязаны. Чем больше круг «вещей», охватываемых собственностью, тем больше власти. И наоборот, чем больше власти, тем более широкий круг она пытается включить в свою собственность. Но если власть, покоящаяся на собственности – экономически «естественна», или оправдана, то собственность, появляющаяся благодаря власти, часто оказывается произволом.
Так кто же в административно-командной системе представал носителем реальной власти помимо формального права, записанного в Конституции? В качестве такового на разных уровнях иерархии подчинения представали бюрократические аппараты, готовившие «резолюции» и решения для первых лиц. Подвластное население всегда узнавало об этих «высших» предначертаниях начальства лишь по окончании соответствующих компаний по их осуществлению. Например, «судебные» процессы над врачами проводились, как оказалось, для охраны населения от «врачей-убийц». Население об этом узнало тогда, когда уже действительно стало опасно для здоровья лечиться в государственном медздраве, поскольку профессионалов-медиков осудили на различные сроки.
Подобные же послевоенные процессы над писателями и журналами осуществлялись для нравственного очищения народа. И в этом случае о благих целях начальников он узнал, когда очищать уже стало нечем и нечего. Зерно за границей закупали, как оказалось, для поддержания сельского хозяйства, колхозов и совхозов. Население об этом узнало в то время, как они вообще перестали что-либо производить. Наконец, коллективизация, индустриализация, а затем мелиорация, химизация, «агропромизация» и прочие а-ции осуществлялись, оказывается, ради благосостояния народа, о чем он узнал, лишь став нищим.
А поскольку все эти решения бюрократического аппарата, управляющего экономикой, базировались на государственной собственности, то, естественно, споры во время дискуссии разгорались вокруг вопроса о «разгосударствлении». Сохранять ли государственную собственность на вещественные элементы производства (предприятия, землю), или же пойти по пути разгосударствления (приватизации)? В нашем отечестве это вопрос весьма трудный и болезненный. Россия имеет опыт гражданской войны, порожденной решением данного вопроса (в то время как Соединенные Штаты имеют аналогичный опыт при решении вопроса о собственности на личный фактор производства, на человека). Но, как и по другим вопросам дискуссии, большинство аргументов в споре по данному вопросу также черпались из идеологической сферы. Одни отождествляли имеющуюся в стране государственную собственность с «общенародной» или «общей» собственностью всего населения страны и потому призывали ее сохранить. Другие все прочие формы собственности, кроме государственной, сводили к частной форме и видели в ней панацею от всех экономических бед. И потому сторонники «общей» собственности в споре оказывались часто то в лагере «прогосударственников», то в стане «частников». Поскольку у ассоциированной собственности есть преимущества в хозяйствовании (что доказывает любая акционерная фирма относительно производства отдельного частного лица), то одни находили в ней аргументы в пользу сохранения и защиты государственной собственности. Но поскольку, с другой стороны, именно государственная форма не оправдывает себя в хозяйствовании по сравнению с частной инициативой, то у других находились столь же веские аргументы против «общей» собственности, которую они отождествляли с «государственной», в пользу частной. В этом споре, не затухающем по сей день (особенно относительно собственности на землю), стоит разобраться.
Действительно, как совместить общую собственность на вещественные факторы производства, предполагающую многообразие связей и отношений между большим числом индивидов, формирующих эти связи, с их индивидуальными интересами в качестве работников, имеющих разную рабочую силу? И что означает очень часто применявшийся в отечественной экономической литературе термин «включение тружеников непосредственно в отношения собственности»?
Причем не частной собственности – с этим более или менее все ясно. А в отношения общей собственности, при которой не только данный индивид, но и множество других также являются собственниками? Как сделать, чтобы, с одной стороны, у индивидуального работника сохранились стимулы к высокопроизводительному труду в условиях, когда он не является индивидуальным частным собственником средств производства; а с другой – чтобы поле приложения его труда было бы не только лично его полем, но совместным со многими другими производителями? Все эти и многие другие вопросы сводятся к одному главному – как сохранить стимул, порождаемый частной собственностью, в условиях ассоциированной собственности?
Есть три пути: первое - найти новый стимул; второе - сохранить старый стимул; третье - сохранить нечто от частной собственности, то, что не мешало бы формированию ассоциированной формы, но и оставляло бы основания для стимула.
Новый стимул пока еще не изобретен человечеством, и вряд ли это когда-нибудь будет сделано при современном типе производства. Как ассоциированная собственность не рождается на заказ, по желанию, но является результатом постепенного процесса экономического роста и метаморфозы частной собственности путем объединения, так и новый стимул к высокопроизводительному труду не может появиться вдруг, если к тому нет реальных предпосылок в самом производстве.
Предпринимавшиеся в советский период отечественной экономики попытки изобрести нечто новое на «голой» идее, на одном энтузиазме, например, посредством так называемого «социалистического соревнования», были не чем иным, как «конструированием на песке», попытками создания бледного подобия мощному материальному зову инстинкта хозяина. Энтузиазм не вечен и особенно бурно он проявляется лишь в периоды социальных взрывов или периоды «пассионарности» населения. Инстинкт же хозяина, «замешанный» на экономической свободе принятия решений по собственному делу, формируется веками и кажется таким же естественным, как естественна сама история человечества.
Можно ли сохранить этот инстинкт при новой, ассоциированной форме собственности? Можно, хотя бы потому, что инстинкт хозяина производственного процесса имеет гораздо больший возраст, чем сама собственность как экономическое и юридическое явление. Возможно даже, что собственность в современном понимании появилась как юридическая форма проявления экономического содержания инстинкта хозяина производственного процесса. Но для этого необходим решительный отказ от искусственного моделирования любой ассоциированной собственности в государственную. Государственная собственность не является ассоциированной или общей собственностью по самому своему определению. Это собственность государственного чиновного аппарата, который никогда не являлся и не является ассоциацией или общественным образованием. Величайшим заблуждением многих умов ХХ века является представление об институте государства как об общественном образовании. Ни в какие времена человеческой истории они не были тождественны. А потому и представлять государственную собственность как разновидность общей или национальной, или общенародной есть также великое заблуждение.
Процесс постепенной трансформации традиционной частной индивидуальной собственности в ассоциированную (кооперативную, акционерную и другие формы) наблюдается на протяжении всего ХХ века в экономиках промышленно развитых стран. В разные периоды он то набирал силу, то затухал, но в целом общая тенденция к трансформации одной формы в другую сохранилась.
Сторонники государственной собственности в проходившей дискуссии данного процесса не замечали. Для них государственная собственность административно-командной системы и есть единственно приемлемый вариант «общенародной» (общей) собственности. А поскольку у этой формы далеко «не исчерпаны ресурсы», то ее трогать не следует; надо совершенствовать политическую систему, надо улучшать «надстройку», а базу этой «надстройки» не трогать, не трогать собственность (Мамутов В. Демократизация или денационализация? // Литературная газета, 1989. 6 сент., № 36, с. 11. См. также: Мамутов В. Еще раз о преодолении недооценки товарно-денежных отношений // Экономические науки, 1989. № 7). А «трудовая частная собственность» для некоторых из них оказалась вообще «новой категорией», «по-видимому, последним достижением современной теоретической мысли», «введение в оборот» которой их «не убеждает» (Лигачев Е.К.: Не забывать о классовом подходе // Аргументы и факты, 1990. № 27, с. 2.; Лигачев Е.К. Страна нуждается в политической стабильности // Известия, 1990. 5 июля). Хотя если следовать исповедуемой ими марксовой доктрине, не такая уж она и «новая категория». Сам К. Маркс писал, что «частная собственность…существует лишь там, где средства труда и внешние условия труда принадлежат частным лицам. Но в зависимости от того, являются ли эти частные лица работниками или неработниками, изменяется характер самой частной собственности. Бесконечные оттенки частной собственности, которые открываются нашему взору, отражают лишь промежуточные состояния, лежащие между обеими этими крайностями» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 23, с. 770-771). То есть если работник сам является собственником, то это и есть «частная трудовая собственность».
Но оставим в покое К. Маркса, посмотрим на нашу отечественную действительность. Может быть, для нее эта форма была действительно «новой категорией». По оценке М. Руткевича, «в 1984 г. от хозяйств населения было получено 11 % товарной продукции сельского хозяйства страны, причем по картофелю – 38, овощам – 14, мясу – 13, шерсти – 23 %. Таким образом, в современных условиях личное подсобное хозяйство выступает как весьма специфическая остаточная форма мелкого производства, которой отчасти присущ частный характер – в той мере, в какой произведенный продукт приобретает форму товара…При весьма скромных расходах на аренду земли, на используемую электроэнергию (а тем более при скупке на корм скоту и птице в государственных магазинах хлеба и круп) оно превращается на деле в мелкое частное хозяйство» (Руткевич М. О развитии советского общества к бесклассовой структуре // Коммунист, 1985. № 18, с. 37).
Частная, в том числе и трудовая, собственность никогда и не исчезала из отечественной экономической действительности, хотя ее и пытались уничтожить власти посредством проведения различных компаний типа коллективизации, или гонений на личное подсобное хозяйство. Частную собственность гнали юридической палкой за порог, а она проникала в экономическую действительность через различные щели. Объявив в правовом акте все хозяйства в стране государственными, стало быть, «общенародными», власти все же не могли избавиться от частной собственности экономически. Да и не могло быть иначе. Ведь если государственные структуры не обеспечивают население всем необходимым, должно же оно как-то кормиться. И оно кормилось частным хозяйством. В послевоенные годы вплоть до экспериментов Н. Хрущева частное трудовое хозяйство по отдельным видам давало до 50 и более % сельскохозяйственной продукции в стране (Нариманова О. Экономическое содержание и проблемы развития семейного подряда // Экономические науки, 1989. № 6, с. 59).
Что, в таком случае, остается от «преимуществ» государственной собственности перед частной? Отсутствие «эксплуатации» и «наемного труда», «работа на себя» при первой форме! «Главное преимущество социализма, - писал О. Лацис, - заключается в том, что он создает для всех возможность работать на себя» (Лацис О. Выйти из квадрата. М., 1989, с. 10). Этот идеологический штамп должен, по-видимому, показать отсутствие здесь, в этой системе, эксплуатации работника собственником. Но, «работая на собственника» в развитых экономиках, наемный работник работает также и на себя. В то же время нельзя сказать, что в административно-командной системе работник «работает только на себя». Как и везде, в любой экономике, он также работает еще и на кого-то другого кроме себя. Кроме того, в административно-командной системе работник работает больше «на кого-то», чем на себя, и в большей степени, чем в других экономиках. Ибо большая часть произведенной им стоимости отчуждалась здесь от работника для обеспечения существования государственных структур.
При любых формах собственности на средства производства, - за исключением лишь частной трудовой собственности, при которой работником и собственником является одно и то же лицо, - происходит присвоение труда работника со стороны собственника средств производства. Это и есть форма «наемного труда». Однако, именно эта форма труда во время дискуссии (да и в современный период, как и ранее до дискуссии) явилась для читающей публики пугалом частной собственности, чуть ли не главным аргументом в защиту государственной. «Наемный труд» отечественными идеологами был увязан только с «капиталистической частной собственностью».
Однако, наемный труд в разных своих проявлениях не есть порождение «капитализма». С тех пор, как собственность, в современном ее понимании, возникла в человеческом обществе в качестве экономического явления, т.е. появилось присвоение дохода не по результатам своего личного труда или труда общины, а по титулу собственности на условия труда, появился и наемный труд в разнообразных формах. Так, например, в имперский период истории Древнего Рима (т.е. по сути, еще далеко до появления так называемого капитализма, а именно, еще в рабовладельческом обществе) эта форма труда была распространена в обществе настолько, что отцы семейств даже отдавали своих детей в наем на сторону для исполнения различных профессиональных работ (Загурский Л.Н. Учение об отцовской власти по римскому праву. Харьков, 1884, с. 36,42). Наемный труд, в сравнении с трудом рабов и крепостных и любых других форм зависимости, господства и подчинения, является более эффективным. Разложение рабовладения и переход его на следующую ступень человеческой цивилизации есть, по сути, переход от менее эффективной формы производства и труда к более эффективной.
Наемный труд на зарождавшейся в свое время фабрике был более производительным, нежели труд крепостного. Даже в действительности административно-командной системы наемный труд рабочих на государственных предприятиях был более производительным, чем труд в «колхозно-совхозной системе», насильственно «коллективизированных» крестьян. И, тем не менее, именно «наемный труд» стал главным аргументом-пугалом в дискуссии у сторонников государственной собственности.
Поскольку главные аргументы ее сторонников в ходе проходившей дискуссии черпались ими из учения К. Маркса, то и мы вслед за ними обратимся к его методу. Как показывает К. Маркс, простой обмен денег как средства обращения на живой труд не превращает последний в наемный труд в экономическом смысле (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 46, ч. 1, с. 456). Это происходит, по К. Марксу, когда деньги из простого средства обращения становятся средством приобретения власти над производственным процессом. Его метод исследования предполагает выяснение каждой стороны отношения. «Уже самый факт, что это есть отношение, означает, что в нем есть две стороны, которые относятся друг к другу. Каждую из этих сторон мы рассматриваем отдельно; из этого вытекает характер их отношения друг к другу, их взаимодействие» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 13, с. 497-498).
Посмотрим, вслед за К. Марксом, каков же характер взаимодействия работника и представителя государственной собственности в административно-командной системе. В данном случае вторая сторона обезличена - субъектом отношения в ней может быть как администратор предприятия, так и чиновник министерства и любого другого комитета или «конторы». И поскольку доход этого второго субъекта формируется не из данной взаимосвязи с наемным работников, а из степени выполнения указаний вышестоящего начальства, из степени преданности системе – именно этим определяется и в зависимости от этого начисляется его заработок – то этому второму «субъекту отношения» безразлично, каковым в экономическом отношении будет само взаимодействие с работником. Это справедливо и к сегодняшнему моменту взаимоотношений работника и руководителя предприятия в любой государственной структуре, будь то производство, учебное заведение или вообще сфера обслуживания населения. Суть государственной собственности в административно-командной системе порождает соответствующий характер экономических отношений и связей – они по необходимости должны быть и являются бюрократическими. В прежних зависимых системах, например, при феодальной системе производства, работник имел личностные отношения подчинения со своим господином. Он знал своего господина в лицо. В административно-командной системе работник находится в безвыходном положении, поскольку у его господина нет лица – здесь он имеет безличное бюрократическое отношение подчинения. В этом отношении ему противостоит вся партийно-государственная «рать». Поэтому в данной системе производства он беззащитен и в любом начальнике видит своего господина. Здесь его интересы приносятся в жертву «коллективизму» и «интересам государства». Не только действия, но и мысли отдельного индивида здесь подавляются «монолитным единодушием коллектива», суть которого содержится в указаниях вышестоящего начальства.
Если из состояния прежних форм зависимости, например, феодальной, для отдельно взятого работника был выход в законном, правовом или внезаконном своем освобождении, то состояние зависимости и подчинения в административно-командной системе порождало лишь безысходность. Мораль данного общества – рабская мораль. Но, в отличие от морали всякого другого несвободного общества, она к тому же еще и безнравственна. Тяжесть рабского состояния в Древнем Мире обусловливала борьбу за свое освобождение и из рабов делала свободных людей. Отношения же подчинения отдельного индивида административно-командной системе в целом и потому также любому отдельно взятому ее представителю – «начальнику», ведут, напротив, к апатии и из свободных от рождения людей делают рабов.
Классики марксизма говорили о трех формах собственности, которые отрицаются капиталом в процессе его развития:
1) естественное отношение человека к земле как к своей собственности – отношение, свойственное хозяйству первобытной общины;
2) отношение к средствам производства как к собственным – свойственное простому товарному производству;
3) отношение только к продукту как к собственному – свойственное рабовладельческому и крепостному хозяйству (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 46, ч. 1, с. 489-490).
Административно-командная система довела это отрицание до крайности. Она не только отвергает все эти три формы собственности, как и капитал, не только отвергает сам капитал как возможного конкурента в отношениях собственности и власти; но она отвергает также и ассоциированную собственность в любой ее форме. Она заботится только об одной форме, являющейся ее экономической базой – государственной собственности. Государство не есть ассоциация граждан, так же как общество не является совокупностью властвующих государственных структур. Но точно так же и государственная собственность не является какой-либо разновидностью ассоциированной собственности.
Но не этим административно-командная система отличается от режима, создаваемого капиталом. В части государственной собственности они как раз похожи. Они оба порождают свое общее детище – бюрократию, суть которой при любом режиме – одна и та же. По свидетельству Дж. Гэлбрейта, «при социализме проблема крупных организаций еще сильнее, чем при капитализме. Ведь здесь власть хозяйственной бюрократии подкрепляется властью бюрократии государственного аппарата. В США бюрократия крупных организаций независима от министерств, от государственной власти. Она поэтому все же лучше реагирует на изменения экономических индикаторов, более ориентирована на потребителя. В этом и заключаются резервы повышения эффективности их функционирования. Ведь их монополия не абсолютна, конкуренция все же есть. Результаты использования этих резервов демонстрируют крупные корпорации Японии. Более того, их динамичность подстегивает и американские корпорации, и они сейчас менее неповоротливы, чем 10 лет назад» (Гэлбрейт Дж. К. Экономический прогресс в изменяющемся мире // Коммунист, 1989. № 1, с. 115).
Но в чем их действительное различие, так это в отношении к ассоциированным формам собственности. Капитал в этом отношении все-таки более «либерален». Он создает условия для зарождения в его недрах ассоциированных форм. Собственно, процесс его роста ведет к появлению ассоциированных форм; к трансформации частной собственности отдельного лица в общую собственность многих лиц. Для административно-командной системы подобный процесс – смертелен. Поэтому сторонники ее сохранения (или возврата к ней) пытались отождествить ее единственную законную форму собственности – государственную - с формой общей собственности, с собственностью общества и его граждан.
Как только с денег, стоимости, товара и других экономических форм снимается идеологическая шелуха, и они вновь начинают служить в качестве простых экономических средств обмена веществ в обществе, сразу теряется почва для всякого внеэкономического закрепощения человека; хотя, конечно, причины и основы экономической зависимости могут при этом и сохраниться. Но при отсутствии свободы обмена деятельностью и результатами деятельности, т.е. того, что обычно называют «свободным рынком», не только не устраняется экономическая зависимость, но она начинает дополняться всякими другими завуалированными и изощренными внеэкономическими методами принуждения. Это доказывает опыт административно-командной системы.
В проходившей дискуссии выяснилось, что, по мнению сторонников административно-командной системы, она была наиболее хороша во времена Сталина. А вот уже после него началось ее разложение: «формирование слоя плутократии является самой глубокой основой размывания коллективистских начал нашего общественного производства. Это размывание началось в эмпирически ползучем порядке в середине 60-х гг., двинулось рысью в застойно-болотный период 70-х годов и перешло в галоп в последние годы» (Сергеев А. Из сегодня в завтра или позавчера? // Экономические науки, 1989. № 9, с. 124-125).
Политэконом А. Сергеев в качестве главного аргумента такого своего вывода приводит довод о размывании «обобществления» в последние годы. По его мнению, курс на разгосударствление, являющийся «примитивным разобобществлением», означает «переть против экономической необходимости» (Под жестким «облучением» правды // Советская Россия, 1990. 7 июля, с. 3). Он морочит читающую публику, слабо знакомую с марксизмом, по меньшей мере, трижды. Во-первых, когда отождествляет «разгосударствление» и «разобобществление» (соответственно, «огосударствление» и «обобществление»). Во-вторых, представляя «разгосударствление» как процесс, якобы насилующий экономическое развитие. В-третьих, преподнося свои умозаключения в качестве классики марксизма.
Материальное производство в административно-командной системе по уровню обобществления всегда стояло ниже, чем производство в развитых странах, если, конечно, не считать «обобществленным производством» сталинские трудовые лагеря репрессированных и осуществляемые ими гигантские «стройки коммунизма». Это понимали даже большевики, лидер которых неоднократно заявлял о том, что для Советской России существует объективная экономическая необходимость «обобществления на деле», которая может затянуться на многие десятилетия. Эта необходимость заставляла власти впоследствии пытаться искусственно преодолеть разрыв в уровне обобществления производства в России и в других странах путем жесткой централизации управления и создания огромных монопольных промышленных гигантов.
В истории человечества практически неизвестны такие политические режимы, которые бы, огосударствив производство и средства производства своим волевым решением, способствовали бы росту экономического процесса обобществления. Государственные (фараоновские, королевские, императорские) фабрики монархов прошлого, конечно, порождали монополию. Но это была монополия особого рода, ничего общего с естественным экономическим процессом не имевшая. Это была монополия командования экономическим процессом, имевшая, как правило, своим следствием коррупцию государственного аппарата. В административно-командной системе обнаруживается взаимосвязь между огосударствлением всей экономики и одновременно низким уровнем обобществления производства. Процессы кооперирования, специализации, разделения труда, интеграции (процессы обобществления) здесь искусственно ограничиваются, а в иных случаях жестко обрываются в административном порядке узкими локальными рамками отдельных отраслей, а в самих отраслях - сферами командования отдельных ведомств.
Огосударствление средств производства совсем еще не означает их национализации, их передачи в собственность всей нации; так же, как огосударствление Бисмарком табачных фабрик и установление в империи табачной монополии совсем не означало их передачу в качестве национального достояния немцам. Огосударствление и национализация – это разные по экономическому содержанию и по юридической форме процессы. Первое означает, что полное управление в производстве, экономике и обществе осуществляет бюрократия. Второе означает передачу богатств страны (в основном важных сырьевых ресурсов) в собственность нации, от имени, по поручению и под контролем которой специальные полномочные менеджеры управляют ими.
Что же касается отношения к этим вопросам марксизма, то здесь тоже есть передержка. Отождествив «товарную форму рабочей силы» с «эксплуатацией труда капиталом», а последнее с «присвоением чужого труда», А. Сергеев пытается приписать подобное отождествление К. Марксу (Сергеев А. Из сегодня в завтра или позавчера? // Экономические науки, 1989. № 9, с. 123).
Попытаемся разобраться.
«Присвоение чужого труда» происходило и происходит постоянно при любой форме собственности, вне зависимости от той или иной экономической системы или политического режима, за исключением формы хозяйствования, основанной на трудовой частной собственности, которая в современном обществе не может существовать изолированно от других форм. В любом обществе работник должен часть своего рабочего времени посвятить производству продукта для собственника и для всех остальных членов общества. В противном случае, производство вообще невозможно. К. Маркс пишет, что «всюду, где часть общества обладает монополией на средства производства, работник, свободный или несвободный, должен присоединять к рабочему времени, необходимому для содержания его самого, излишнее рабочее время, чтобы произвести жизненные средства для собственника средств производства» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 23, с. 246).
А в современном обществе всегда часть общества обладает монополией на средства производства. Только в одном случае – это государственные служащие, чиновники. В другом – либо частное лицо, либо ассоциация частных лиц. Если бы сам работник обладал монополией на свои орудия труда и жил изолированно от общества, то он присваивал бы весь продукт своего труда сам. Но такой вариант практически невозможен на земном шаре. Однако экономисты иногда используют подобный абстрактный вариант, называемый в теории «робинзонадой», в своих схемах, либо для их обоснования, либо для «чистоты» анализа реальной действительности.
Далее. «Товарная форма рабочей силы» существовала задолго до так называемого «капитализма», в совершенно различных социально-политических режимах (Правоторов Г.Б. Стоимостные категории и способ производства (проблемы теории и методологии). М., 1974, с. 185-186) и она не есть порождение «капитала». На невольничьих рынках в рабовладельческом обществе несравненно выше ценились рабы, обладавшие рабочей силой. При системе рабства, - как пишет сам К. Маркс, - денежный капитал затрачивался также на покупку рабочей силы; товаром рынка рабов являлась рабочая сила раба (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 24, с. 544).
То же самое происходило и в административно-командной системе, хотя все эти ежедневные усредненные сделки между миллионами неимущих работников и администрацией государственных предприятий камуфлировались терминами «работа на себя», «вознаграждение от общества» и т.п. Но даже эти сделки экономически неточно было бы назвать «обменом», поскольку это по своему содержанию было неэквивалентное отчуждение собственником средств производства рабочей силы производителей под прикрытием формы обмена. Эти сделки (договора о найме) в административно-командной системе отличались (и до сих пор отличаются) от открытой купли-продажи рабочей силы в свободных странах слишком низкой «ценой» данного товара. Государственная собственность на средства производства дает право присваивать не только «чужой неоплаченный труд», но и ту часть труда работника, которая при свободном рыночном обмене должна была бы быть оплачена. Поскольку в административно-командной системе эти «трудовые договора с администрацией» не признаются по закону за нормальный экономический обмен между работником и собственником (а всякий такой обмен есть обмен эквивалентов: труда работника и стоимости рабочей силы в данной экономике, или ее цены – заработной платы), то и при оценке рабочей силы во время подписания «договора» со стороны администрации государственных предприятий постоянно осуществлялась ее «недооценка». В лучшем случае работник здесь получал одну треть всей производимой им стоимости. По оценке К. Константинова, «наш работник в среднем получает реально около 35-40 процентов от созданного своими руками продукта. Остальную большую часть у него просто отчуждают» (Константинов К. Обрубаем корни? // Правда, 1989. 13 окт). Правда, были производства, где такса была выше, например, в районах Севера или на особо опасных и вредных для здоровья работах. Но были и другие производства, где она сводилась к рабскому питанию – система ГУЛАГа.
Рабочая сила может «отчуждаться» от ее носителя как его способность к труду только вместе с его личностью. Во всяком граждански свободном обществе отчуждается только ее функция – труд, или результат ее функции – продукт труда. И если в первом случае имеет место полное закабаление работника, то в двух последних происходит его освобождение в юридическом, гражданском смысле, хотя экономическая зависимость сохраняется. Действительно свободное, с точки зрения производителя, общество, в том числе экономически, отвергает отчуждение рабочей силы, труда или его результатов от самого производителя. Но это - абстрактный вариант, который невозможен в условиях земных экономик. Гипотетически он возможен лишь в том случае, когда любой человек для производства необходимых ему для существования материальных благ будет черпать энергию космоса непосредственно.
Наконец, проясним вопрос с «эксплуатацией», которая есть якобы атрибут «наемного труда» и «капитала». «Эксплуатация» в ее марксистском понимании осуществляется не только с помощью товарной формы рабочей силы. Да и сама «эксплуатация» бывает разной – в форме экономического или в форме внеэкономического принуждения. Последние очень широко применялись властями в административно-командной системе. Поскольку экономически обобществить рабочую силу невозможно, постольку осуществлялись внеэкономические меры принуждения - работать там и столько, где и сколько считали необходимым «представители» государственного собственника. Эти меры включали в себя «паспортный режим» (систему прописки), другие юридические ограничения в распоряжении своей рабочей силой (система БОМЖиЗ), ограничения в выборе места проживания, работы и жилья, режимность предприятий и т.п.
В проходившей по затронутым вопросам дискуссии у большинства ее участников роль аргументов чаще всего выполняли идеалы, которые затем переносились на почву фактов и эти же факты, таким образом, опровергали. Так, хорошее идеализированное представление политэконома о «социализме» диктовало ему схему доказательств, по которой «социализм» должен иметь «многообразие форм собственности», а их реализация «не может включать отчуждение членов общества от собственности и их эксплуатацию. Каждый человек при любой форме социалистической собственности должен быть реальным хозяином и действительным, а не формальным собственником» (Попадюк К., Эшбоев А. Сегодняшние проблемы развития социалистической собственности // Экономические науки, 1990. № 7, с. 126. См. также: Семенов В. О развитии социалистической собственности // Вопросы экономики, 1989. № 3, с. 109-114; В.А. Медведев, Л.И. Абалкин, А.Г. Аганбегян и др. Социалистическая собственность, ее структура и формы экономической реализации. Глава из двухтомного учебника политической экономии для экономических вузов. // Экономические науки, 1990. № 8, с. 3,8; № 9, с. 60; Улыбин К. О критериях социалистичности отношений собственности // Вопросы экономики, 1988. № 10, с. 67-72).
Подобный «метод исследования» действительности, при котором исходят из желаемого, из идеала об этой действительности, не есть научный метод. Ибо наука исследует не идеалы, хотя бы и очень желанные многим, а саму действительность без всякой оглядки на какие бы то ни было идеалы. Устанавливая категорию долженствования относительно действительности, исследователь тем самым переходит из сферы науки в сферу идеологии. Если все же государственная собственность в административно-командной системе не делает «каждого человека» хозяином и собственником, но «должна делать», то как поступить в таком случае? Из подобных рассуждений участников проходившей дискуссии формулировались и соответствующие рекомендации для практики – устранить бюрократические препятствия, навести порядок и идеал восторжествует.
Итак, подведем итоги анализируемой дискуссии времен «перестройки» (1985-1990 г.). Из ее уроков можно сделать несколько важных выводов.
Во-первых, как мы видели из содержания споров, она не была «чисто» научной дискуссией, но в большей своей части имела идеологическую окраску по всем существенным вопросам экономического развития страны.
Во-вторых, дискуссия дала возможность прояснить некоторые моменты как относительно названия экономической системы, существовавшей в стране, так и относительно ее сути. И здесь мы оказываемся перед альтернативой. Если придерживаться мнения, что доктрина марксизма в некоторых научных вопросах верна, например, в вопросе о классификации развития экономик как «способов производства», то данная экономическая система не укладывается в эту классификацию. По марксистской теории, новый способ производства по отношению к предшествующему должен вырастать из старого и с самого момента своего зарождения в недрах старого должен продемонстрировать более высокую эффективность, прежде всего, в производстве материальных благ, быть более прогрессивным с любых точек зрения, опережать старый в развитии. По-другому он и не может народиться как новый «способ производства». Он должен был бы демонстрировать преимущества относительно «капитализма» по следующим параметрам:
1. Экономическую реализацию ассоциированной собственности в доходах членов ассоциации, явившейся как закономерный результат более высокого уровня обобществления производства, т.е. производства, которое по своему характеру стало общественным, а не частным или государственным.
2. Личную экономическую свободу производителей, позволяющую им самим определять место приложения своих сил в общественном производстве, свои экономические действия и свой доход. Разумеется, при сохранении юридической свободы человека.
3. Более высокую, чем показывает предшествующий способ производства, производительность труда, которая находила бы материальное выражение в достаточном количестве и высоком качестве продуктов потребления для населения.
4. Вытекающий из предшествующих трех пунктов более высокий уровень жизни населения.
Однако анализируемая экономическая система этого не демонстрирует. Поэтому выявляется вторая сторона альтернативы. Если систему называют «новым способом производства» по отношению к «капитализму», и она является таковой по своему содержанию, и соответствует по своим параметрам доктрине марксизма, но не показывает качества, указанные доктриной, то, следовательно, неверна сама доктрина.
Мы все же придерживаемся первой стороны данной альтернативы, считая, что в некоторых аспектах доктрина верна. Потому должны заключить, что данная экономическая система является действительно «новой» по времени своего возникновения, но «старой» по своей сути и содержанию. Подобных систем в прошлом человечества уже было достаточно много. Стало быть, это не новый, «социалистический» способ производства, по К. Марксу, естественно экономически нарождающийся в недрах «капитализма» и вытекающий из него, но это искусственно созданная силовыми методами административно-командная система, прообразы которой в прошлом неоднократно создавались теми или иными властителями, на тех или иных территориях. Ее суть в краткой экономической формуле можно выразить следующим образом – это гибрид внеэкономического принуждения человека с экономическим его принуждением и частичной экономической свободой.
«Социализм» же как идейное течение никакого отношения к этому не имеет. Так же, как идейные течения прошлого, например, «коммунизм» Бабефа не имеют никакого отношения к определению существа того способа производства, в пределах которого оно существовало как идейное течение. В этом смысле «социализм» - многовариантен. Люди по-разному видят и осмысливают материальный мир. А, кроме того, есть также и такие идеи, которые не отражают какой-то действительности, а выражают лишь идеал возможной. Экономическая наука к этому никакого отношения не имеет, поскольку она изучает не идеи о способах производства, а сами эти существующие способы производства и формы хозяйствования в них.
В-третьих, дискуссия дала возможность прояснить вопрос о так называемой «эксплуатации» и «наемном труде»; термины, которыми идеологи до сих пор пугают работающее население. «Эксплуатация» – это идеологический термин, не показывающий реального экономического процесса. Кстати говоря, в советской хозяйственной практике этот термин применялся, да и сейчас еще применяется по отношению к мертвой материи (станкам, оборудованию, машинам) – «эксплуатация оборудования». Если же этим термином обозначать лишь тот факт, что работник часть своего рабочего времени должен посвятить производству продуктов не только для себя, но и для других членов общества, собственно, так, как и ввел его в оборот К. Маркс, то следует признать, что это абстрактный термин. Смысловое содержание этого термина описывает условия хозяйственных процессов, которые всегда происходили и будут происходить в будущем в любой экономической системе, пока существует та или иная экономическая система. Не посвящать часть своего рабочего времени другим, «не быть эксплуатируемым», работник может, лишь оказавшись изолированным от других людей, Робинзоном на острове. Во всех других, реальных, случаях он обязан делиться с другими своей трудовой энергией, как и другие члены общества делятся с ним. И даже если в будущем производство настолько трансформируется, что человеку не надо будет «трудиться» в современном смысле слова, то и тогда любой человек должен будет посвящать часть своей творческой энергии другим, если он будет желать оставаться в обществе людей, быть членом общества. Термин «эксплуатация» в таком случае не выражает никакого реального экономического процесса, но лишь создает путаницу в мыслях.
То же относится и к термину «наемный труд». Его осуществляет не только непосредственный работник «у станка», но и менеджер фирмы, и президент фирмы, поскольку все они заключают те или иные трудовые соглашения между собой. Даже в отдельно взятой семье осуществляется «наемный труд» между ее членами, поскольку между ними заключен словесный, молчаливый договор о том или ином расходовании физических и умственных сил каждым членом семьи. Но в отличие от термина «эксплуатация», данный термин, хотя и достаточно абстрактен, все же полезен с научной точки зрения. Поскольку он показывает отличие данной формы труда по договору от других форм труда, например, труда подневольных или зависимых людей, от свободного труда одиночки.
В-четвертых, дискуссия дала возможность уточнить различия между «ассоциированной» («общей») собственностью на средства производства и «государственной» собственностью.

* * *
Одним из факторов, влияющих на динамику экономической системы, является так называемое общественное сознание, менталитет населения. Это сознание, в свою очередь, зависит от состояния социального бытия.
В самом общем смысле любой социум не может существовать без людей, индивидов. Но обратное возможно, индивид может существовать без социума. Хотя, с другой стороны, не общаясь с себе подобными, он рискует потерять свою личность, свою индивидуальность, свое лицо. Это заключение имеет не только общефилософский смысл, оно, кроме того, есть содержание человеческой практики. Идеальная, «золотая середина» и для индивида, и для социума находится в оптимальном сочетании интересов обоих. Бытие человеческой цивилизации постоянно колеблется в пределах крайностей преимущественного выражения интересов одного или другого. Условно «западный» тип цивилизации показывает нам пример, казалось бы, тяготения к индивидуализму, во всяком случае, на протяжении последних двухсот лет, со времен формирования США. Беда отечественной цивилизации состоит в том, что на протяжении веков она не только явным образом тяготела и тяготеет к превалированию интересов социума над интересами личности, но и, что самое печальное, сознание как правителей, так и большинства населения все еще тяготеет или склоняется к тому, что этот перевес интересов социума в ущерб интересам отдельной личности есть якобы правильное, рациональное, и ему надо следовать и в дальнейшем.
Отечественные вожди (первые персоны во власти) все время стремятся либо к возрождению имперской России, либо в обязательном порядке к тесному союзу с бывшими республиками СССР, либо к сохранению во что бы то ни стало современной Российской Федерации, либо, наконец, обязательно войти, влиться в ту или иную международную структуру. Ну, как же иначе! Ведь иначе «российский народ погибнет»! Им вторят идеологи самых разных мастей, как великодержавных (правых и левых), так и либерально-демократического толка. Но история показывает, что, хотя государства менялись, как по содержанию власти, так и по своим масштабам, территориям, и даже исчезали вовсе с политических карт мира, и на их месте возникали другие государства, но народ (этнос) сохранялся. Во всяком случае, русский этнос пережил за свою историю времена властей, возможно, еще «покруче», чем современные.
К сожалению, приходится констатировать, что эта идея главенства социума над личностью (видимо, впервые возникшая на почве завоевательных походов князей со своими дружинами для порабощения мирного славянского населения) поразила не только власть имущих, но ею больны широкие слои населения. Ныне многие из этих слоев стараются выжить не за свой собственный счет, благодаря своим умениям, знаниям, навыкам, работе, а уповают на хорошего вождя, начальника, президента, председателя, правительство, государство. Даже сама мысль о том, что в нынешний период перехода от полного закрепощения всех внутри системы, к избавлению от этого закрепощения необходимо использовать свои собственные силы, многим кажется дикой. Напротив, постоянно можно услышать о том, что, мол, россияне выживут только «скопом», все вместе, сообща и т.п. Как будто бы из ямы тотального закрепощения можно выбраться всем гуртом одновременно.
Полная замена административно-командной системы, в том числе ее идейности, идеи, идеологии (о которой, кстати, в последнее время уже почти и не вспоминают, как если бы ее, этой системы в тех или иных аспектах уже не существовало в действительности) в умах людей, в менталитете населения, на экономику открытого типа может произойти вместе с изменением самого сознания у большинства населения страны. И только со сменой менталитета нации возможно ее социальное, политическое и экономическое возрождение. Такая смена менталитета, в свою очередь, возможна с появлением отдельных личностей, вокруг которых мог бы образоваться новый социум, главным принципом жизни которого стало бы правило «жить не во лжи», о чем писал А.И. Солженицын.
История древних народов и современная история показывают, что народ (этнос) сохранялся как социальная общность, сохранял свои корни не потому, что сохранялась сильная империя или сильная государственность. Империи разрушались, а народ продолжал жить дальше постольку, поскольку в нем сохранялся критически необходимый минимум индивидуальностей, которые цементировали сознание самого социума как целостного организма вопреки всем внешним формам его существования (государственности, власти, порядку, условиям и правилам общежития, территориальным границам и т.д.). Это мы наблюдаем и на примере китайского этноса, и еврейского этноса, и армянского этноса, и греческого этноса, и на примере всех прочих. В то же время, где ныне древний народ майя, когда-то имевший мощную империю? В этом конкретном случае, видимо, критический минимум индивидуальностей был уничтожен и социум исчез как этнос, он растворился среди других этносов.
Закон, порядок и т.п. атрибуты социального общежития, конечно же, нужны. Нужны, прежде всего, для самого бытия индивида. Но когда этот порядок становится самоцелью или когда он устроен так, что в нем человек и его бытие рассматриваются как вспомогательный инструмент порядка (когда телега ставится впереди лошади), то социум сам себя выхолащивает как народ (этнос), как осознающий себя социум, и он неизбежно вырождается в тот или иной тип всеобщего закрепощения, в тоталитаризм, а стало быть, идет к своей неизбежной гибели.
С другой стороны, отдавать предпочтение индивидууму перед социумом тоже не следует. Хотя очень много говорится о сознательной деятельности людей, но опыт наблюдения за поведением людей показывает, что люди в большинстве своем в той или иной обстановке действуют бессознательно, по инстинкту реакции, как животные, хотя и сознательные животные. Они склонны вначале совершить бессознательный поступок и лишь затем, осмыслив его последствия и даже забыв об их первопричинах, начинают их исправлять, начинают создавать какие-то планы по изменению упомянутых последствий. Примеров тому бессчетное количество. Самый яркий пример последнего времени – это обхождение с землей, экологическая проблема земли. Социум в этом смысле мог бы оказать (хотя часто он это делает с опозданием, но я здесь говорю о самом принципе) опережающее воздействие на возможные будущие негативные действия индивидов.

* * *


Вс мар 11, 2012 10:24 pm
Профиль WWW
Показать сообщения за:  Поле сортировки  
Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 4 ] 


Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 2


Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения

Найти:
Перейти:  
cron